Защити меня

В комнате было холодно. Ледяной сентябрьский ветер играл с лёгкими портьерами, новыми порывами подбрасывая их вверх. Балконная дверь время от времени с тихим треском ударялась о стенку, пока где-то внизу пёстрые кленовые листы кружили над землёй. Солнце уже почти зашло за горизонт. На небе постепенно появляется россыпь звёзд, а где-то вверху виднеется беспристрастный силуэт луны. У Осаму закончились силы. Постель уже давно остыла — по коже бегают мурашки с каждым леденящим дуновением осени, а в квартире повисла глухая тишина. В мягком свете закатных лучей видно едва плывущие по воздуху пылинки. Тяжёлый запах табака незримым шлейфом рассеялся по комнате — где-то через стенку с тихим хлопком закрылась балконная дверь соседа. Осаму не заметил, как минули выходные: едва затылок коснулся прохладной подушки в солнечный пятничный вечер, он ушел в прострацию. Не было сил фокусировать взгляд на утонченной фигурке — Дазай дважды в день наблюдал одинокий силуэт рыжика. По утрам волосы были слегка растрёпанны — угол обзора с кровати был плох, но Осаму заметил, что те не собраны в хвост. Прохладными вечерами Накахара всё же выглядел опрятнее: хвост, конечно, был потрёпан, но это нисколько не портило юношу. Дазаю не было видно глаз — лишь рыжий затылок. В закатных лучах копна волос буквально полыхала огнём: кудри переливались оранжево-золотым, и в расфокусированном взгляде шатена Чуя выглядел, словно настоящий солнечный зайчик. Затылок болит. Думается юноше, что нет части тела, которая бы сейчас не болела. Запястья горят, голова словно налитая свинцом, а ног он и вовсе не чувствует. Вязкое чувство где-то в области солнечного сплетения только растёт — уже даже не ощущается острая боль в желудке. Осаму не помнит, когда в последний раз ел. Солнечный пятничный вечер — вот, что помнит Осаму. Он точно знает, что на тот момент мимо него прошло две недели учёбы. Дазай помнит, что погряз в рутине. Он любит рутину. Почему? Потому что это — стабильность. Осаму не стабилен. Имея её хоть где-то, призрачная надежда на будущее всё же появляется — она не теплится в душе мечтами о достатке и свете, нет. Во времена стабильности у Осаму хотя бы нет повода умирать. «Хотя, если так подумать, то моё существование — уже весомый повод вскрыться, » — раздумывал он одной звёздной ночью. Осаму никогда не закрывал портьеры. Ему нравилось наблюдать за сменой пейзажа. В «плохие дни» на этом его дееспособность заканчивалась. Теперь же, помимо плавной смены пламенно-закатного неба на чёрный небосвод, ему нравилось смотреть на утонченную фигурку за соседним балконом. В такие дни Дазай много думал. Впрочем, утихомирить поток мыслей ему не удавалось и в обычные дни, но сейчас они буквально сковали тело. «Почему?» — главный вопрос засел в голове. Осаму чувствует каждый синяк. Больше всех пульсирует тот, что под ребрами — наверное, расцвела огромная гематома. Кажется, его избили в четверг… или в среду? За две недели было несколько случаев побоев. Дазаю не привыкать. В какой-то степени они приводили в чувства. Благодаря синякам Осаму помнит, что жив. Послышался грохот — юноша пару раз моргнул, и вместо тёмно-синего неба с россыпью белоснежных звёзд перед глазами предстал сероватый небосвод. Солнечные лучи пробивались сквозь густые облака как могли — пасмурная погода побеждала. — Почему открыта дверь? — послышался голос матери. — На улице десять градусов, а он нараспашку открыл! Совсем нехотя Осаму перевёл взгляд на мать. Он помнит, что в пятницу они с отцом ушли. Сколько прошло времени? — Ты чего лежишь? В школу опоздаешь! — воскликнула она, захлопывая балконную дверцу. «Уже понедельник? Сколько времени я…». — Опять забастовку устроил? Я сейчас отца позову, он быстро тебя в чувство приведёт! — как же всё-таки громко разговаривает эта женщина. У Осаму нет сил даже поморщиться. — Вставай! Кажется, его дёрнули за руку. Дазай встал на ноги. Мама удовлетворённо кивнула, бросая что-то вроде «ключи на столе», и пулей вылетела из комнаты. Осаму сделал шаг. Вместо однотонной белой стены глаза застелила темнота — разноцветные кружочки закрутились перед глазами, словно пылинки, а мышцы в ногах свело. С громким грохотом парень упал на пол, не успев зацепиться за ручку двери. В коленях и ладонях отдало тупой болью. Едва помутнение рассеялось, тот встал на ноги, вяло собирая вещи. В груди больно щемило с каждым движением — Осаму не хотел, не мог, пытался не думать. Единственное его желание — распластаться прямо на полу, лишь бы больше не проходить через пытки вроде натягивания рубашки. Слишком много телодвижений нужно было делать. Болели гематомы, болела голова, и даже то, что люди зовут душой, тоже болело. Дазай считал, что у него нет души. Да и вообще, понятие это слишком философское. Осаму чувствовал себя пустым сосудом — что ни налей, то и впитает в себя. Он не думал, что индивидуален. «Люди, обладающие душой, разнятся с людьми, не имеющими её, — думал тот, забрасывая в рюкзак первые попавшиеся тетради. — Высшие моральные ценности — исключительная степень важности для личности. Не думаю, что могу считать себя таковым». Телефон пропищал начало девятого. Ожидаемо, на кухне ничего съестного не нашлось. «Я не голоден, » — подумал он, захлопывая входную дверь. Серые тучи постепенно рассеивались: солнечные лучи совсем не грели, а холодный ветерок подбрасывал вверх полы расстёгнутого пальто. Зелёные листки уже не встретить — острые ветви стоящих в ряд деревьев уже давно покрылись всеми огненными оттенками. В кофейной радужке отражались пёстрые оттенки. Осаму завис посередине пустого сквера, восхищённо созерцая мерно опадающие дубовые листья. — Дазай-кун? — юноша резко обернулся, встречаясь взглядом с преподавателем. — Опаздываешь? На секунду Осаму потерялся. Он ведь… не прогуливает, верно? — Я опаздываю, — ответил тот, неловко поправляя лямку рюкзака. — Да брось, на первую пару всё равно не успеешь, — ответил мужчина. — Что-то ты совсем бледный. Осаму, когда ты в последний раз ел? Юноше стало стыдно. Неужели он настолько плохо выглядит? За него нельзя волноваться, ни в коем случае нельзя! — Мори-сенсей, я… — Позавтракаешь со мной? Огай Мори — классный руководитель двенадцатого класса старшей школы Йокогамы. С юношей он знаком давно: дело было в последнем классе начальной школы. Это был конец февраля. Слякоть, холод, непрекращающиеся дожди и вечно мокрые ботинки. Тогда Осаму потерял свой рюкзак. — Как нет? Возвращайся и ищи! — воскликнул разгневанный отец, и Дазай в лёгкой весенней курточке поплелся обратно. Физкультура была последней. Осаму помнил, что оставил все вещи в раздевалке, а когда вернулся, их уже не стало. «Как же так… — думал юноша, — неужели украли?». Большие круглые часы в главном холле пробили шесть вечера. В глазах скопились слезинки, а маленькие ножки одиннадцатилетнего Дазая болели. Он обошёл все пять этажей своего корпуса. В коридорах совсем темно — свет горит только на входе, где посапывает старенький охранник. «Что же делать… — судорожно думал мальчик, кусая губы. — Как же вернуться домой… Что делать?». — Молодой человек, почему вы все ещё не дома? — послышался грозный голос над головой. Всё, чего желал Осаму в этот момент — слиться со стенкой. — Простите… Я потерял свои вещи, — ответил он, незаметно смаргивая слезы. Голос почти не надломился. Мальчики ведь не плачут, верно? Отец мог бы им гордиться. — Потерял? — выгнул бровь тот. — Точнее, нет, думаю… Думаю их кто-то взял, — маленькие пальчики совсем закоченели от холода. Натянув рукава холодной ветровки, тот неловко переступил с ноги на ногу. — Что за вещи? — Рюкзак… И чёрная курточка, — неуверенно ответил он. — Как тебя зовут? — голос самую малость потеплел, и у мальчика появилась надежда, что на этот раз всё обернется в лучшую сторону для него. — Осаму… Дазай Осаму, — твёрдо ответил он. — Хорошо, Дазай-кун. Кажется, я видел что-то похожее в третьем корпусе. «Третий корпус? Там ведь старшеклассники! Как туда попали мои вещи?» — думал Осаму, едва поспевая за высоким мужчиной. Дазай нашел свои вещи. На дальнем подоконнике пятого этажа третьего корпуса — сюда бы шестиклассник вряд-ли дошёл. Рюкзак был чем-то облит: ручки отрезаны, на некогда однотонной черной ткани виднелись непонятные узоры, глубоко выведенные желтым маркером. Чёрный пуховик Осаму был мокрым — в холодном коридоре вода даже не собиралась высыхать, из-за чего надеть одежду не представлялось возможным. Тяжело вздохнув при виде новых дырок в кармане, мальчик обернулся к учителю, печально улыбаясь: — Простите, как Вас зовут? — Мори Огай, — ответил он, глядя на испорченные вещи. — Мори-сенсей, я безмерно благодарен Вам за помощь! — мальчик глубоко поклонился, но его подняли за локоть. — Что с твоими вещами? Их испортили одноклассники? — Нет! Всё в порядке! Я сам виноват! — при мысли о возможном выяснении отношений у Осаму подкосились коленки. Он сам виноват, ему не следовало провоцировать, он должен был отвечать иначе… — Дазай-кун, портить чужие вещи нельзя ни в каком случае. Что бы ты не сделал, они не имели права так поступать, — спокойно проговорил учитель, кладя на худые плечи мальчика тяжёлое чёрное пальто. — Нет, Вы не понимаете! — воскликнул мальчик. В глаза снова начали блестеть слёзы. — Нельзя! Это я виноват! Мори лишь тяжело вздохнул, подхватывая чужой рюкзак. — Я проведу тебя до дома, уже совсем поздно. Ты далеко живёшь? Осаму долго отнекивался. «Как же я жалок, » — думал он, вытирая прозрачные дорожки слез. Упёртости у Дазая было не занимать — все дошло до того, что Огай заглянул в личное дело мальчика, чтоб узнать домашний адрес. Мальчику было страшно. Он не знал, как отреагируют родители. Зато он прекрасно знал, что посторонних людей в такие дела привлекать нельзя. — Тут? — спросил Мори, кивая на пустынный подъезд. — Да. — Ну пошли, — хмыкнул мужчина, придерживая тяжёлую железную дверь. — Мори-сенсей, я безмерно благодарен, но дальше я и сам… — Нет, я хочу поговорить с твоими родителями. Едва распахнулась входная дверь, Осаму пулей влетел в квартиру, закрывая за собой дверцу в комнату. Тихонько прошелестев к балкону, он сел прямиком на холодный бетонный пол. Железные прутья неприятно давили спину, но в пальто Мори было тепло и уютно. Осаму было стыдно. За себя, такого неуклюжего и глупого, который не смог уследить за своими вещами. За родителей, от которых снова пахло спиртом. Он хотел провалиться под землю. Чтоб его никогда и никто не нашел. — Вы кто? — послышался приглушённый голос отца. — Мори Огай, учитель биологии старших классов. Я нашел вашего сына одного… — Осаму плотно закрыл уши, пытаясь уйти из этого мира. Пускай его видно, он не хочет принимать реальность. Позвольте ему ослепнуть. — …и получил, — слышал он что-то едва связное. — Не волнуйтесь, за испорченные вещи я проведу с ним беседу. — Беседовать нужно не с Осаму, а с обидчиками, — строго ответил Мори. — Где комната мальчика? Послышались глухие шаги. Осаму замер, пытаясь не дышать — лишь бы его не заметили, не нашли, не увидели. — Дазай-кун? — балконная дверь скрипнула, и рядом на корточки сел Огай. Осаму взглянул одним глазком. А ведь учитель в одном пиджаке! Подпрыгнув с места, он быстро снял пальто, параллельно бубня извинения. — Здесь холодно, идём внутрь, — сказал он. Осаму подчинился. — Простите, пожалуйста, я не хотел доставлять Вам столько неудобств, — шептал мальчик, благодаря всё живое за то, что в комнате выключен свет. — Не придумывай. Ты ни в чем не виноват, — спокойно сказал мужчина. — Кажется, твои родители не в восторге, что я всё еще здесь, — хихикнул он, слыша через стенку своё имя. — Запомни, Осаму, ты можешь приходить в двести сорок первый кабинет в любое время. С тех пор Мори частенько вылавливал мальчика в коридоре — Осаму было до жути неудобно так беспардонно заявиться в кабинет учителя. Огай был поражен знаниями ребёнка: когда Осаму не прятал взгляд и не пытался угодить, выдавал очень страшные вещи. Однажды, во время большого перерыва, у них зашла о чем-то речь. Осаму тогда спросил: — Какой смысл жить? Мори впал в ступор. «Ребенку одиннадцать лет…» — подумал Огай. Ни разу мальчик не попросил помочь с домашним заданием. Частенько благосклонностью учителей любили пользоваться. — Дазай-кун, тебе не нужна помощь с домашним заданием? — спросил как-то Мори, глядя на ровно выведенные тридцать баллов по математике. — Нет, я уже всё сделал, — ответил Осаму. Выведывать информацию пришлось у учителя математики — Рампо не любил детей. Но что поделаешь, если начальство дало такую нагрузку? — А, Дазай, — щёлкнул пальцами Эдогава. — Так он не успевает ничего написать. — Как? Почему? — удивился Мори. — Ну, они думают, что я не вижу… В общем, Осаму пишет работы за одноклассников, а свою не успевает. Мори не понимал, что должно было произойти с ребенком, чтоб он так себя вел. На людях Осаму был весёлым и учтивым — что творится на душе маленького создания? На следующий учебный год Мори решил взять класс. Коллеги странно на него косились: Огай всегда отказывался от дополнительной нагрузки, и в силу того, что учитель был действительно золотым, директору приходилось брать в расчёт желания Мори-сенсея. — Класс с уклоном в филологию, руководитель обязательно должен быть литератором. Мори восемь лет учился на хирурга. После смерти дочери на операционном столе он не смог вернуться в больницу на должность заведующего. «Да что там сложного, — думал Огай, сгребая с полок библиотеки нужную литературу. — Язык у меня подвешен достаточно для таких дел». Через месяц Мори-сенсей снова заявился в кабинет директора: теперь только со справкой об экстернате и высшими баллами по литературе. Сказать, что Фукудзава был в шоке — ничего не сказать. «Неужели ему так нужен этот класс?» — думал он, подписывая нужные бумаги.

Дазай был счастлив, когда на линейке их встретил Огай. Тогда Осаму впервые улыбнулся.

— Ты чего завис? — Мори шутливо пощелкал пальцами перед носом ученика, просовывая тому остывший круассан. — Где Вы взяли круассаны? — растерянно спросил тот, перехватывая угощение. — В кофейне, где же ещё? — спросил мужчина, доставая из крафтового пакета ещё одну булочку. — Если бы знал, что встречу тебя, ещё бы и кофе взял! — Мори-сан, ну сколько говорить… — Жуй свой круассан молча, — отчеканил он. — Почему ты опаздываешь? — Осаму молча отвёл взгляд. — Сколько? — Дня три, — ответил юноша, — но всё не так плохо, на самом деле! — Мори лишь кивнул. И оба знали, что Огай не поверил ни единому слову ученика. Неспешным шагом двое приближались к учебному заведению: в метрах ста от входа учитель выбросил в урну пакет. Осаму любил такие прогулки. Особенно ему нравилось присутствие сенсея — общество Мори вовсе не отягощало, а наоборот, обволакивало аурой спокойствия. В дни стабильности Осаму много говорил, а Мори слушал с неподдельным интересом. Сегодня Осаму ушел в себя: его настолько завораживали осенние пейзажи и медленно ползущие облака высоко в небе, что вывести из раздумий смогло только лёгкое потряхивание за плечо. — Чтоб нормально функционировать, Осаму, ты должен есть как минимум раз в день, — монотонно говорил Огай, привыкший к такому состоянию ученика. — Перед Фукудзавой я тебя отмажу. А теперь иди перечитывай свои конспекты, щадить никого не стану. — Мори прекрасно знал, что повторять материал Осаму не нужно: счастье для учителя, если его знания совпадут с уровнем ученика. До нужного кабинета Осаму дошел быстро. На лестницах не было жуткой толкотни, в коридоре — громкого гула компаний, а за окном чудесная погода. Дазай позволил себе подумать, что сегодня хороший день. — Явился, не запылился! — воскликнул Ширасэ вместе со звонком, создавая жуткий шум. В ушах юноши прошлось эхо — он совсем забыл, что у него болит голова. — Отстань, Ширасэ, — протянул Дазай, усаживаясь на подоконник. Коридоры начали постепенно заполняться: ожидаемый гул нарастал, как и пульсация в висках. — Отстать? Я из-за тебя завалил историю! — гневно воскликнул он. — Ты настолько глупый, что не можешь прочитать параграф к уроку? — устало ответил юноша, наблюдая за выплывающими из кабинета одноклассниками. — Глупый?! Ты у меня сейчас так получишь… — блондин гневно сбросил рюкзак, медленно подходя к расслабленному Дазаю, как послышался чей-то голос: — Что здесь происходит? Осаму было плевать. Если бы его ещё раз избили, возможно, было бы проще не обращать внимание на эту монотонную боль в затылке. — Что? — Буичиро повернулся на источник звука, мгновенно меняясь в лице. — Ничего тут не происходит! — вклинился Тачихара, гневно поглядывая на блондина. — Ширасэ, мы ведь договаривались! Брови шатена взлетели вверх: договаривались? Что же такое должно было произойти, чтоб они отказались от регулярных побоев? — Чуя, все эклеры раскупят, если мы не поспешим, — Мичизу подхватил того под локоть, волоча по коридору. «Поразительно, — думал Осаму. — Они не могут бояться Накахару, потому что количество на стороне класса. В чём тогда дело?».

***

Мори неспешно вошёл в класс, впрочем, как и всегда, раскладывая распечатки на столе. «Начальство не опаздывает, начальство задерживается, » — сказал как-то он на претензии по поводу трехминутного опоздания. — По плану у нас практическое занятие, — громко сказал тот, заставляя весь класс притихнуть. — Мы посмотрим презентацию и вы сами выберете вид работы. В монотонную лекцию Осаму не вслушивался — пёстрые пейзажи за окном и однотонно-серое небо было куда интереснее разноцветных слайдов на большом экране. — …таким образом вы можете выбрать, самостоятельная работа или парный проект. Все покосились на Осаму: — Думаю, проще будет самостоятельная, — сказала Юан. — Забыл сказать: за похожие формулировки я поставлю ноль и не допущу к экзамену. По классу прошелся недовольный шёпот: — Как так?! — Да что ж такое-то? — Напоминаю: проект идёт в виде курсовой исследовательской работы, оценка пойдет напополам с экзаменом, — улыбаясь, проговорил Мори. — Всё ещё самостоятельная? Все в классе знали, что учителя не идиоты. Огай много раз пытался подловить на списывании: всё портил вечно отрицающий Осаму. — Почему ты просто не подтвердил? — устало спрашивал сенсей. — Я же говорил, — повторял Дазай, — не нужно в это вмешиваться. Однажды Мори это надоело: в столбик стояли единицы. Все, кроме Дазая. — Как это понимать? — истерили родители на собрании. — Вы испортили детям экзамен! Тогда Мори провёл первое открытое занятие. Дети на устном ответе ни бе ни ме, пока родители разочарованно наблюдали за происходящим с задних парт. Огай понимал, что не может делать так каждый месяц — промежуточные экзамены всегда были закрыты на отлично благодаря молчаливому шатену, а на устные ответы класс учил теорию. — Наверное, парный проект, — поднял руку Мичизу. — Мы можем сами выбрать напарника? — влезла Юан. — Нет, — отчеканил сенсей, попутно открывая список. — Кавагути будет с Сато… Дазай был разочарован. Работа в паре — худшее, что мог придумать Мори. А Огай до сих пор не оставлял надежду влить Осаму в коллектив. — …и Тачихара с Дазаем, — Мори всегда был уверен, что Мичизу самый спокойный в классе. Возможно, поэтому он и стал старостой… Огай ни разу не видел, чтоб Тачихара вёл себя в коллективе как-то не так: всегда весёлый, порой собранный и крайне редко злой молодой человек внушал доверие многим учителям. Огаю он нравился хотя бы потому, что не участвовал в регулярных побоях. — Можно поменяться? — подняла руку Амэя, черноволосая девушка, недовольно поглядывая на Ширасэ. — Хорошо, тогда Амэя и Тачихара, а Ширасэ к Дазаю, — кажется, Мичизу облегчённо выдохнул, на пол пути к парте Осаму сворачивая на второй ряд к Амэе. — Меня это не устраивает! — воскликнул блондин, смешно морща нос в отвращении. — Я не хочу делать с ним проект! — Мори послал тому долгий взгляд, под которым уверенность Буичиро самую малость пошатнулась. — Хорошо. Тогда Ширасэ с Рэн, а Накахара к Осаму. Сначала юноша подумал, что ему показалось. Бросив удивленный взгляд на Мори, он медленно посмотрел на Чую — ловким движением он засунул свои тетради в рюкзак, быстрым шагом преодолевая расстояние. Накахара сидел на другом конце класса, вторая парта. Осаму любил наблюдать за ним. Удачное местоположение ни разу его не выдало — но теперь рыжик быстрым шагом доходит до последней парты у окна, присаживаясь рядом. — Привет, — сказал тот, согнувшись под стол за учебником. — Можете приступать к выбору темы, — огласил Мори, усаживаясь за учительский стол. — Меня зовут Чуя Накахара, мы не успели познакомиться, — улыбнулся он, протягивая руку. Осаму завис. С ним… никогда так не знакомились. В первом классе учитель представляла каждого ребёнка, а после… после того с ним даже не пытались познакомиться. — Осаму. Дазай Осаму, — юноша неловко ответил на рукопожатие. «У Чуи такие тёплые руки, » — подумал он. Дазаю стало жутко стыдно за его вечно холодные пальцы: «Словно к смерти прикасаюсь, » — сказал как-то Ширасэ, весело посмеявшись. — Что ж… У нас большой список, — сказал Чуя, раскладывая распечатки Мори по всей парте. — Можешь выбрать тему, я всё напишу, — Чуя поднял удивленный взгляд, а рука так и зависла в воздухе, не успев подхватить лист. — Что? — он всё-таки взял листок, переводя взгляд на столбики с темами. — Это общий проект, Осаму. Мы пишем его вместе. Юношу называли по имени только дома. Изредка это бывал Огай — в неформальной обстановке, вроде парка, ведь на территории учебного заведения обязательно должна присутствовать хоть какая-то субординация. Дазая прошило. Он шокирован всем: начиная тем, что рыжеволосый не сморщил нос, как добрая половина класса при его виде, и заканчивая тем, что он довольно… мил? В чём подвох? — Ты тут? — щёлкнул пальцами Накахара. — Я предлагаю взять что-нибудь из французской литературы. — Французская литература? — у Осаму только что спросили его собственное мнение? — Мне нравится лирика девятнадцатого века, но будет сложно написать целый реферат, разжевывая эпитеты в системе средств характеристики. Дазай ждал, что ему сейчас отвесят подзатыльник. Он ждал что-то вроде фразы: «Что ты умника из себя корчишь», или ещё чего похуже. Где-то даже промелькнула мысль, что ему показалось — кто станет спрашивать его мысли на этот счёт? Осаму ожидал что угодно, кроме утвердительного кивка. Чуя всего-то отложил лист с темой в сторону, склоняясь над другими. — В целом, ты прав, — сказал он, после пары минут перечитывания тем и тезисов. — Это моя первая работа в такой форме, так что давай выберем что-то попроще. — На самом деле, эта работа почти ничем не отличается от обычного реферата, — Осаму даже не успел удивиться тому, как вступил в диалог со сверстником. «Кажется, Чуе чем-то нравится творчество французов, — раздумывал юноша, пересматривая темы. — Нужно взять что-то простое и лаконичное, ведь он, скорее всего, не даст написать за себя». — Мы можем взять историю перевода французских лириков, — шатен поднял голову, устремляя взгляд к рыжей копне. Голубые глаза блеснули, словно два топаза, проследив за указывающим пальцем на тему. — Если вы определились с темой, то можете быть свободны, — послышался голос Огая, — на проект выделено восемь часов. Защита ровно через две недели, — после последней фразы в кабинете вновь воцарился гул, а Чую под локоть уволокли в какое-то сборище в дверном проёме. На какое-то мгновение Дазай забыл, что на душе совсем паршиво. За окном мелкими капельками начинался дождь — тучи стягивало всё утро. Осаму не хотел отводить взгляд от уже пустого дверного проема, но тактичное покашливание Мори заставило подхватить сумку, и медленно поплестись в коридор. Дазай не знал, сколько раз по пути в первый корпус со стадом из одноклассников его пнули. Ширасэ даже не извинился — хотя, разве он должен? Осаму не стоило идти так близко к стенке. Юан сильно наступила на пальцы, едва их не отдавив, а кто-то из компании Буичиро больно толкнул в плечо. Под громкие хихиканья Осаму потирал ушибленную руку, когда Юан снова налетела на туфли парня. «Поразительная случайность, » — думал он, сцепив зубы. Дазай много чего хотел сказать. Он хотел бы спросить, почему они так поступают. Но Осаму не был уверен, что здесь нет его вины. А услышать правду ему было страшно. Знать, что ты и виноват, и слышать это, — совсем разные вещи.

***

К вечеру серые тучи совсем разбрелись. Идеальный круг солнца медленно заходил за горизонт, когда в открытую настежь балконную дверь вновь просочился тяжёлый запах табака. Осаму много думал. Думать — это то, что он умеет. Он думал о синяках. Когда пришлось снять бинты, — юноша ненавидел каждый раз созерцать своё тело в зеркале ванной, — Дазай не смог сосчитать разноцветные пятна. Он любил это дело, но в этот раз они просто слились в одну большую гематому. Можно подумать, что цвет рук такой сам по себе желто-синий. Кожа у юноши была мягкая, шелковая, и жуть какая чувствительная. В своё время Осаму услышал достаточно подколов на этот счёт. Достаточно, чтоб ненавидеть даже собственную кожу. Постель вновь холодная — она вообще бывает у Осаму тёплой? Живой мертвец в ней спит. Иначе как объяснить ледяную белую простынь и мокро-холодную подушку? Рыжие вихры струятся по плечам — в тонких руках сигарета, а взор устремлён куда-то вдаль. Чуя стоит тут, на балконе, но мысленно он не здесь. Он где-то далеко. «Неужели Чуя тоже… думает?». Осаму не понимал, почему Накахара с ним заговорил. Было бы проще, если бы вместо приветливого рукопожатия тот сморщил свой острый нос, а голубые глаза прошлись по фигуре в презрении — тогда Дазай бы выдохнул, наугад выбирая тему. Он бы пришел домой, написал всё и даже не вспомнил. Чем он заслужил такое отношение? Чуя не может быть вот так просто любезным! Это… неправильно? Осаму не уверен, что с ним нужно общаться так. Он не уверен, что с ним вообще стоит общаться. Накахара Чуя напоминает Осаму картину. Дорогую, прекрасную, утонченную и очень ценную картину. К ней, как и к любому произведению искусства в музее, нельзя прикасаться. Ни в коем случае! Иначе та ценность, та утонченность, те детали будут замазаны грязными пальцами маленького вредного ребенка. Дазай имеет право только наблюдать.