Тьма внутри них

      Всю ночь (а может, и гораздо дольше) Галадриэль не сомкнула глаз. Откинувшись на деревянный столб, она устремила взгляд в пустоту, слабо постукивая каблуком сапога по полу. Мысли её сменяли одна другую, кружась в безумном вихре, а страхи и опасения, поселившиеся в сердце сразу после пробуждения, росли, подобно снежному кому.       Галадриэль ни на секунду не переставала терзаться мыслями о возможной судьбе её союзников. Ей хотелось бы верить, что хотя бы некоторые из них смогли выжить и покинуть эти теперь уже проклятые земли, не попав в плен к оркам. Осознание того, что она могла быть далеко не единственной пленницей, пугало её больше всего. Галадриэль не хотела даже думать о том, что Адар, получивший наконец свободу и власть, сделает с людьми…       Неожиданно в разуме всплыли слова урука… Он хорошо помнил всё, что она сказала ему. Каждое её слово, каждая угроза, брошенная в его сторону или сторону его отродий, оставили след в памяти Адара, подобно клейму, выжженному на теле. И теперь, когда ярость и злость притупились, Галадриэль понимала, что своими словами могла причинить вред невинным людям.       Теперь, сидя закованной в одной из худо-бедно уцелевших хижин, насквозь пропахшей гарью, Галадриэль жалела о словах, что вырвались из её груди в порыве гнева. Нет, она не отказывалась от них и не считала, что сказала нечто неправильное, однако её беспокоила мысль о том, какие последствия эти слова повлекут за собой. Чего точно Галадриэль не хотела, так это того, чтобы за совершённые ею деяния расплачивался кто-то другой.       Галадриэль поморщилась, словно кто-то — случайно или намеренно — разбередил едва зажившую рану, и попыталась принять более-менее удобное положение. Напряжённые мышцы ныли, а затёкшие конечности то и дело пронзали невидимые тонкие иглы, вызывая лёгкую судорогу в теле. Эльфийке хотелось бы размять ноющие мышцы, хотя бы немного притупив боль. Однако её положение — незавидное во всех смыслах этого слова — не позволяло ей толком сдвинуться с места, не говоря уже о том, чтобы встать и пройтись.       Запястья, окольцованные кандалами, горели от боли, и, опустив на них тяжёлый взгляд, Галадриэль поняла, что ржавый металл растёр кожу до кровавых мозолей. Натянуто усмехнувшись, словно желая скрыть за этой усмешкой настоящие эмоции, охватившие её в этот момент, она уткнулась лицом в колени, неосознанно вдыхая въевшийся в ткань одежды запах дыма и гари.       Адар, к удивлению Галадриэль, пришёл к ней на следующий же день после своего первого «визита». Хотя, сидя в этой хижине, смотря в небольшое окно, из которого лился непривычно красный свет, она едва ли могла определить, сколько времени прошло с тех пор…       Подойдя к ней, Адар, как и вчера, сел рядом на корточки и, отставив в сторону тарелку с едой, попытался поднести к её губам кружку, надеясь, что в этот раз она будет вести себя более благоразумно и не станет отвергать то, в чём нуждается. Однако Галадриэль, подобно обиженному и капризному подростку, с презрением отворотила лицо в сторону, скривив тонкий рот.       Ей хотелось пить… Невыносимо хотелось. Но гордость не позволяла Галадриэль опуститься до того, чтобы пить из чаши, преподнесённой врагом. Уж лучше, пересилив себя, черпать ладонями грязь из лужи, с жадностью заливая её в себя, чем продемонстрировать перед врагом свою слабость, приняв из рук его подачку. Галадриэль предпочтёт такому унижению смерть.       Сделав глубокий вдох в попытке сдержать раздражение, Адар грубо сжал пальцами щёки Галадриэль и насильно залил воду ей в рот, наблюдая, однако ж, за тем, чтобы она успевала делать глотки. Когда же кружка была опустошена, урук отстранился от пленницы. Несмотря на то, что сейчас произошло, он не выглядел ни довольным, ни гордым. Наоборот, по лицу его пробежала тень огорчения, как будто он сожалел о том, что пришлось прибегнуть к подобному.       Галадриэль же, разъярённая действиями урука, выплюнула оставшуюся у неё во рту воду ему на лицо, со злорадной улыбкой наблюдая за тем, как он медленно вытирает тыльной стороной ладони щёки и лоб, не отводя от неё пронзительного взгляда. В этот момент эльфийка даже не задумалась о том, какие последствия может повлечь за собой её выходка. Напуганная и отчаявшаяся, она, подобно псу, бросалась на своего обидчика, не в состоянии сдержать бессильную злобу.       Будь Адар столь же молод и импульсивен, как Галадриэль, он бы, возможно, ответил дерзостью на дерзость, а грубостью — на грубость. Но урук таковым не был… Более того, по прошествии многих лет он понял, что лишь слабые и неуверенные в себе пытаются доказать что-то силой и грубостью. Подверженные импульсивным порывам, они не способны держать под контролем бушующие в них эмоции, а потому бросаются на тех, кто сильнее их, в попытке доказать своё мнимое превосходство.       Галадриэль вела себя точно так же. Осознавая, что она в плену у врага, что она проиграла, понадеявшись на собственные силы, эльфийка храбрилась перед Адаром и дерзила ему, пытаясь доказать, что не боится того, что он может с ней сделать. И в этой бессмысленной и беспомощной злобе, в этих импульсивных и резких выходках и пропитанных ядом проклятиях урук видел лишь подтверждения её слабости.       И хотя Адар видел, что в ней, в этой гордой, своенравной и необузданной эльфийке, таится настоящая Тьма, он понимал, что необходимо время, чтобы Галадриэль раскрылась в полной мере, чтобы приняла свою сущность, самолично сорвав оковы, которые удерживали её на протяжении многих лет. А потому урук относился спокойно и даже снисходительно к выходкам пленницы, желая расположить её к себе, сбить с толку, подтолкнув к единственному «правильному» пути.       Адар прекрасно понимал, на что стоит надавить, чтобы направить мысли Галадриэль в необходимое ему русло, красноречиво продемонстрировав ей её же пороки.       — Не стоит так делать… У всего есть предел, и у моего терпения тоже, — нахмурившись, произнёс Адар, однако в голосе его не было ни злости, ни гнева, ни даже раздражения — только строгость.       — И что же произойдёт, когда я переполню чашу твоего терпения? — с вызовом бросила Галадриэль, сверкнув глазами и гордо вздëрнув острый подбородок. Совсем как подросток… Адар в ответ сдержанно усмехнулся, на секунды опустив взгляд на пол.       — Этого не произойдёт… — с какой-то непонятной Галадриэль снисходительностью проговорил Адар, словно объяснял ей нечто элементарное, давно известное и неоспоримое. — Скоро ты одумаешься и поймёшь, что я тебе не враг, как и ты — мне. Более того, ты поймёшь, что между нами куда меньше различий, чем может показаться на первый взгляд.       — Не сравнивай нас и не ставь в один ряд! — вспылила Галадриэль, дёрнувшись корпусом вперёд, к уруку, будто надеясь сбить его с ног, повалив на пол. Однако оковы удержали её от столь опрометчивого шага, и она, часто дыша от едва контролируемого гнева, вновь оперлась спиной на деревянный столб. — У нас с тобой нет ничего общего… — удивительно спокойным — почти бесцветным — голосом произнесла эльфийка после секундной паузы, исподлобья взглянув на Адара, который, несмотря на её резкое движение, даже не поменялся в лице.       — Да, ты права, у нас нет ничего общего… — задумчиво протянул Адар, однако Галадриэль уловила в его голосе тень иронии, даже издёвки. — Я очень хорошо, в мельчайших подробностях, помню, как ты клялась мне, что истребишь весь мой род, убьёшь всех до последнего… И ради чего? Нет, не во имя высокой цели или справедливости, но ради удовольствия. Тёмного, неправильного, порицаемого… — Галадриэль, услышав эти слова, напряглась всем телом, вперив в Адара растерянный и вместе с тем выжидающий взгляд.       — Это не так… — эльфийка пыталась держаться уверенно и твёрдо, но голос её дрожал, а на глаза — против воли — наворачивались слёзы.       — Скажи мне, Галадриэль, что ты чувствовала тогда в сарае, возвышаясь над пленённым тобой уруком, измываясь над ним и угрожая ему? — наклонившись совсем близко к лицу эльфийки, спросил Адар, в глубине души наслаждаясь эффектом, который произвели на неё его слова.       Галадриэль с силой стиснула зубы и отворотила лицо, чтобы не видеть обличающего взгляда урука. От него нельзя было ничего сокрыть, и всё потому, что он лучше, чем кто-либо, понимал, что творится в её душе. Адар знал, с какой мучительной дилеммой столкнулась Галадриэль. Она не имела права совершить ошибку, своротив с правильного пути, променяв свет на тьму. Она не могла уподобиться тем, кого поклялась уничтожить…       Адар, казалось, видел её насквозь. Он знал, что эльфийка слаба, чтобы долго противиться своей тёмной сущности. И сколько бы Галадриэль ни пыталась сдерживать её, та вырывалась наружу в виде резких слов, неприемлемых угроз и излишней жестокости. Но хуже всего было то, что в такие моменты эльфийка не испытывала ни отвращения к себе, ни стыда, ни ненависти. Более того, в глубине души, в той части, что была сокрыта от посторонних глаз, она наслаждалась возможностью пойти против запретов и законов, возможностью продемонстрировать свою силу и использовать дарованную ей — хоть и на время — власть.       Нечто тёмное, неправильное, уродливое пробуждалось в ней в такие моменты — подобно сорной траве, что заглушает культурные растения, оплетает их своим стеблем и безжалостно душит. Так и всё правильное, светлое, достойное увядало под натиском этого тёмного начала, приобретая искажённую форму.       — Я чувствовала ненависть… К тебе, к твоим отродьям, к тому, кто сделал вас такими, — солгала Галадриэль, наивно полагая, что Адара удовлетворит этот ответ. Однако, взглянув на урука, она отчётливо прочитала в его глазах одно-единственное слово: «Лжёшь».       — Ответь тогда на один вопрос… — проговорил Адар и, не желая, чтобы пленница вновь отворотила от него взгляд, стиснул пальцами её подбородок, принудив её смотреть прямо. — Сколько ещё людей и эльфов ты готова принести в жертву, чтобы наконец утолить свою жажду крови?       — О чём ты? — судорожно сглотнув, тихо спросила Галадриэль, боясь услышать подтверждение своей догадки.       — Если бы не твоё безумное желание пропитать эти земли орочьей кровью, многие люди остались бы живы… — пугающе спокойным тоном произнёс Адар, смерив Галадриэль тяжёлым взглядом, заметив, как она вздрогнула от его слов.       — Что ты сделал с ними? — дрожащими губами спросила Галадриэль, неосознанно вцепившись пальцами в руку Адара, словно боясь потерять сознание и упасть на пол.       — Я? Ничего, — бросив взгляд на вцепившиеся в его руку пальцы, равнодушно ответил Адар и, освободив её подбородок, продолжил: — Не следовало нуменорцам покидать свой дом и бросаться сломя голову в бой под предводительством той, что не может одолеть даже собственных демонов. Ты повела их на верную погибель…       — Они все… — голос Галадриэль дрогнул, и она замолкла, не в силах задать терзающий её вопрос.       — Все, — сухо ответил Адар, наблюдая за тем, как сменяют друг друга эмоции на лице эльфийки. Ужас, недоверие, осознание собственной ошибки, раскаяние, горечь…       — Этого не может быть… — сглотнув, произнесла Галадриэль, стараясь, чтобы голос её звучал уверенно и твёрдо. — Ты лжёшь! — процедила она сквозь зубы, недоверчиво сузив глаза.       — Даже если скудные остатки нуменорского войска уцелели… Они уже давно покинули эти земли и не вернутся сюда никогда. Я им этого не позволю, — холодно произнёс Адар, желая сильнее надавить на больное место, заставив Галадриэль терзаться муками совести. — Нуменорцы уплывут к себе на родину, затаив обиду на ту, что заманила их в эту западню. Ты же останешься здесь… И никто не придёт за тобой и не спасёт тебя. Конечно, тебя не забудут, но упоминать твоё имя будут лишь в своих проклятиях.       Высвободив из мёртвой хватки эльфийки руку и медленно — будто бы против воли — поднявшись на ноги, Адар чеканной поступью направился к двери, внутренне радуясь своей небольшой победе.       Уже у двери Адар остановился и развернулся к поникшей и побледневшей Галадриэль. Сейчас она выглядела как никогда жалко. Сбитая с толку, обескураженная, слабая, одинокая, Галадриэль вызывала в этот момент лишь сочувствие и жалость. Смотря на неё, нельзя было сказать, что это гордая, дерзкая и бескомпромиссная воительница. И даже во взгляде Адара, обращённом к ней, отразились сострадание и печаль, которые, впрочем, исчезли так же быстро, как и появились.       — Ты права, Галадриэль, мы не похожи… — желая добить и без того поверженную эльфийку, глухо произнёс Адар, приковав к себе её пронзительный взгляд, подёрнутый слёзной пеленой. — Мной двигало желание найти своим детям дом, которого они достойны точно так же, как люди, эльфы или гномы, тобой — жажда крови и мщения… Так кто из нас двоих монстр? — натянуто усмехнувшись, спросил урук, услышав судорожный вздох, что сорвался с губ Галадриэль. Удовлетворившись реакцией пленницы, Адар, не произнеся больше ни слова, покинул её, заперев за собой дверь. И когда та с едва уловимым скрипом закрылась, по щеке Галадриэль скатилась одинокая слеза…