твое бархатное сердце.

В окнах небольшой кофейни играли в догонялки солнечные лучи заходящего солнца, изредка бросая отблески на лица посетителей. Внешне эта кофейня немногим отличалась от других, но, зайдя внутрь, ты понимаешь, что оказался словно в другом мире. Всё здесь выполнено в тёплых ореховых тонах, идеально смешиваясь с лучами закатного солнца на стене. Маленькие столики располагались так, что посетители могли свободно говорить друг с другом. Атмосфера была комфортной и почти домашней. Бариста варили очень вкусный кофе и любили болтать с посетителями, поэтому у барной стойки всегда было несколько желающих послушать об интересных и необычных способах приготовления этого чудесного напитка. А ещё здесь готовили булочки, которые так и манили своим завораживающим ароматом. Из окна открывался прекрасный вид на небольшую улочку, и даже ливень не мог испортить ту волшебную атмосферу тепла и уюта, что царила здесь. — Заказ для Ли Феликса. Звонкий голос бариста вывел парня, сидящего у столика у окна, из мира грез. Он думал о том, что здесь прекрасно было бы проводить собрания творческих людей и обсуждать картины или книги. В своих размышлениях он даже не заметил, как читал одну и ту же строчку несколько раз подряд. Положив между страниц закладку, Феликс прошёл к барной стойке, и, поблагодарив за кофе, вернулся к своему столику. Он поставил чашку ароматного капучино с кленовым сиропом рядом с тарелочкой, на которой лежал маффин. Нередко бывало, что Феликс заходил в эту кофейню, занимал своё любимое место и, открыв книгу, ненадолго забывал о причине своего визита. Работники кофейни уже привыкли к этому, а ещё к тому, что Феликс всегда забирал свой заказ сам. Он не любил, когда его приносят, и после некоторых споров, ребята смирились с такой особенностью. Сделав глоток горячего кофе и откусив немного от маффина, Феликс снова погрузился в изучение древних мифов и даже не заметил, как на него с улыбкой смотрит его парень. — Невероятно. Хёнджин пришёл сюда уже десять минут назад и всё не мог насмотреться. Феликс, как обычно, уткнулся в книги и не замечал вокруг себя ничего. Даже если бы стены рухнули, он и бровью бы не повёл. Хёнджин до сих пор не может поверить в то, что этот мальчишка, сидящий напротив, его парень. Он смотрел и впитывал его образ: каштановые волосы слегка выгорели на солнце и отдавали рыжиной, чёлка отросла и норовила упасть на глаза, веснушки обрамляли все его лицо, делая похожим на миниатюрное солнышко. Голубой свитер немного оттенял его кожу, отчего она казалась бледнее. На джинсах в области колена красовался вырез, больше похожий на дырку от падения с велосипеда. Хотя о том, что поездка была не особо удачной, так же свидетельствовал небольшой штампик на скуле, который уже покрылся корочкой и начал заживать. Феликс оторвал взгляд от книги и засиял. — Хённи, привет! Прости, я снова зачитался. Ты давно здесь сидишь? — Ох, любовь моя, уже целую вечность. Волосы сединой покрылись, лица коснулись морщины, и я вот-вот исчезну, — Хёнджин театрально вздохнул и закатил глаза. — Тогда поцелуй любви спасёт тебя, мой драгоценный принц? Хёнджин прикрыл глаза и потянулся навстречу Феликсу, а тот невесомо чмокнул его в щёку. Хёнджин надул губы. — Такой поцелуй даже лягушку в принца не превратит, а мы тут о возращении молодости. Лицо Феликса светилось от счастья и внутреннего покоя. Ему нравилось жить вот так — каждый день проводить под лучами солнца, даже когда они скрыты за тучами, потому что его источник тепла сидел напротив, излучая детскую обиду. Феликс называл его личным окситоцином. Потому что Хёнджин стал его источником счастья. — Знаешь, я думаю, что нам пора. Дождь закончился, так что мы можем немного прогуляться перед возвращением домой, — Феликс убрал книгу в рюкзак, — как прошёл твой день?

\\


— А вот на юге Парижа сейчас лето, — Хёнджин поправлял свою прическу, стоя у зеркала; Феликс рассмеялся и обнял его сзади. Он любил все те необычные выражения, которые иногда использовал Хёнджин. Париж, по сути, находится на юге Франции, но этот факт не мешал Хёнджину делить все города по частям света. И вот так Париж стал их югом. — Мы обязательно туда вернемся, Хённи, осенью. А сейчас у нас назначено свидание. — Феликс, выбирай музыку на сегодня. Tony Bennet или Tony Bennet? — Хёнджин стоял у полки с пластинками и уже доставал одну из упаковки. — Ого, какой у тебя прекрасный вкус! Феликс любил это. Любил, когда Хёнджин такой. Немного игривый, искрящийся и флиртующий. — Ты думаешь, что я смогу провести хоть один вечер без этого великолепного мастера? Небольшую квартиру наполнил тихий звук мелодии. Играла их любимая пластинка: Tony Bennett — The Good Life. Бокалы наполнились красным вином, а свечи освещали две фигуры, что в нежном танце обнимали друг друга и становились одним целым. В этом мире их всегда было двое. Они смотрели на окружающую их красоту и находили отголоски себя в этой вселенной. Словно их когда-то несправедливо разделили и теперь в каждой новой жизни они цеплялись друг за друга. Хёнджин положил руку на талию Феликса, нежно прижимая его к себе. Они танцевали и разговаривали шёпотом; рассказывали маленькие тайны, удивлялись прошедшему дню. А потом просто молчали. И в этой тишине они были едины душой и телом. — Давай завтра останемся дома, — Феликс почти что спал на плече Хёнджина, — мне не хочется ехать на это мероприятие. — Почему? Тебя что-то тревожит? — Хёнджин всегда настораживался, если Феликс вдруг просил о подобном. У него было какое-то особое чувство. — Не понимаю, но мне хочется остаться дома. — Что ж, хорошо. Только давай мы все же сперва отдохнем, а завтра решим. Ты же знаешь, я всегда доверяю тебе когда что-то тебя тревожит, просто эта выставка... — Да, Хённи, это выставка твоего любимого художника, а также твой шанс поговорить о своей. — Феликс поднял голову и посмотрел в глаза Хёнджину. — Я понимаю, что это безумно для тебя важно, возможно, это просто волнение. Хёнджин поцеловал его в лоб и прикрыл глаза. — Всё будет хорошо, а сейчас нам пора задуть свечи, остановить проигрыватель и лечь спать в нашу уютную кровать, — он улыбнулся своим мыслям. Утром, как только прозвенел будильник, Феликс открыл глаза. Чувство тревоги не покидало, а погода за окном только добавляла какого-то странного ощущения мазута в душе, такого липкого и блестящего. Дождь не переставал лить с ночи, тяжёлые капли стучали в окно и молили не вылезать из кровати. Хёнджин проснулся раньше и уже готовил завтрак. Он волновался не меньше, вот только причина была довольно ясна: ему было страшно увидеться с тем, кто являлся его вдохновением и кумиром. Хёнджин так много раз представлял, как пожмёт ему руку и скажет, как же сильно эти картины повлияли на его творчество. Он немного пересолил яичницу, а кофе из турки и вовсе убежал на плиту. Всё в это утро говорило о несобранности и странном хаосе, витающем в воздухе. Феликс отлип от намокших простыней и прошел на кухню. Аромат сгоревшего кофе немного взбодрил. Хёнджин сидел за столом и как-то отрешенно смотрел в стену. — Эй, Хённи, ты как? Хёнджин поднял большой палец вверх и вымученно улыбнулся. С ним так всегда, переволнуется, а в итоге все пройдёт хорошо. Просто этим эмоциям тоже нужно своё время чтобы проявиться. Закончив с завтраком, они начали собираться. Вся одежда была подготовлена еще с вечера и теперь ждала своего часа. Всё было подобрано со вкусом и довольно сдержанно, потому что они не любили яркие цвета и отдавали предпочтение чему-то пастельному и спокойному. Завершающим штрихом в их наряде были шёлковые платочки на шею. Хёнджин их безумно любил и часто покупал парные — для него и Феликса. — Нужно захватить зонт, иначе мы промокнем пока будем идти от машины. — Феликс оглянулся в поисках зонта. — Не помню, куда я его положил? — Я уже взял его, не переживай, нам пора выходить. Спускаясь на лифте, у Феликса снова возникло ощущение тревоги. Его словно выворачивало наизнанку и он не мог понять, что же происходит. Когда они вышли из здания, дождь почти прекратился, и даже выглянуло солнце. — Видишь, любимый, погода налаживается. — Хёнджин подставил щеки долгожданному теплу. — Это явно хороший знак. Феликс посмотрел на небо. Тучи и правда расходились, дождь утихал и ощущение нервозности слегка отходило. Хёнджин взял его за руку, и они пошли к машине. В салоне у Феликса окончательно успокоилось бешено колотящееся сердце, и он смог выдохнуть. Выезжая с парковки, Хёнджин заметил, что состояние его парня улучшается, и поэтому он сам начал приходить в себя. Голова с утра была забита мыслями и переживаниями, а сейчас стало легко. В определённый момент времени мы перестаем верить в судьбу и начинаем строить своё собственное будущее, не обращая внимания на знаки или личное мироощущение. Ведь вселенная не может обидеть тех, кто с такой любовью о ней отзывается. Она не может вновь разлучить тех, кто все свои прошлые жизни стремился обрести родственную душу. Но чья-то невнимательность может. Хёнджин всегда был внимателен на дороге и не позволял себе отвлекаться. Он слышал и слушал всё, что Феликс ему говорил, но не сводил глаз с дороги. Он сумел вовремя заметить автомобиль, несущийся навстречу, но не успел уйти с полосы. — Феликс! Две машины столкнулись. От удара одна из них несколько раз перевернулась и отлетела на край дороги. Феликса ударило о панель: он рассёк себе лоб и отключился. Хёнджин за водительским креслом также был без сознания. Позже в протоколе напишут о том, что водитель транспортного средства заснул за рулем, и в результате машина выехала на полосу встречного движения. А судьба была благосклонна, подарила ему шанс на искупление, сломанную ногу и многочисленные ушибы. А в больнице освобождали операционную, пытаясь спасти юную жизнь. Феликс пришёл в себя ещё в машине скорой помощи и теперь молился, чтобы врачи смогли спасти Хёнджина. Он готов был пожертвовать своей душой, абсолютно всем, лишь бы услышать хотя бы один его вдох. Жизнь преподносит нам те испытания, которые мы, по её скромному мнению, можем выдержать. Вот только о последствиях не предупреждает, это узнаётся в процессе мучительной скорби и борьбы. Феликс стоял у палаты реанимации и не дышал, словно он пожертвовал своими легкими и теперь просто не имел такой возможности. Его руки дрожали, он старался, правда старался не забиться в истерике прямо здесь. К нему подошёл кто-то из персонала с какими-то документами. — Простите, Ли Феликс? Феликс его не слышал. Он полностью сосредоточен на том, чтобы хотя бы немного уловить то, что происходило за закрытой дверью. — Я могу ответить. В чём дело? Рядом с Феликсом стоял Джисон, которому в жуткой истерике и на грани потери сознания сразу же позвонил Феликс. Помимо родителей и Хёнджина, Хан был единственным близким человеком, которого он мог назвать своим братом. И сейчас тот стоял рядом и пытался взять себя в руки, чтобы быть тем самым проводником между потерянной и покалеченной душой и реальностью. — Родители Хван Хёнджина сказали, что их сын подписывал договор о добровольном пожертвовании органов в случае его гибели. У нас есть мальчик в очереди на пересадку сердца и... — И что? Хотите отдать ему сердце моего парня? Моего живого парня? Феликс повернулся к врачу, и его лицо исказилось болью и злостью. — С чего вы взяли, что это понадобится? Может, кто-то ещё подойдет для этой пересадки? Хан подошел к нему и приобнял за плечи, но Феликс его оттолкнул. — Да как вы смеете говорить о таком?! Хёнджин справится, у вас же лучшие врачи в Корее, разве не так? Вы все такие хвалёные и безумно гордые, так спасите же его жизнь, а не какого-то незнакомого мне мальчишки! Феликс кричал так, словно стал самым мощным усилителем. Хан попросил доктора удалиться и оставить их вдвоем. К ним подошли родители Хёнджина: его мама обняла Феликса. Он стал её отталкивать, говорить, что это бесчеловечно — рассуждать о пожертвовании, когда её сын ещё там, когда он сможет выбраться. Она лишь беззвучно плакала, обнимала его и шептала: — Прости-прости-прости... Ты так в него веришь, ты всегда так верил в него. Прости меня, прости... Отец разговаривал с врачом и держался, но губы предательски дрожали, выдавая боль и тревогу. Двери в реанимацию открылись; глаза, полные надежды, вмиг обернулись на того, кто опустил свой взгляд в пол. — Время смерти 11:32. Мне жаль. Прежде, чем Феликс смог понять смысл сказанного, он осознал, что медленно падает. И всё вокруг перестало существовать. Крики родителей, рыдания Хана и слова врачей о том, что подготовлена вторая операционная для пересадки сердца. Его оглушило. Выбросило из собственного тела и отбросило куда-то в момент зарождения вселенной. Удары собственного сердца были такими громкими, словно набат. Они заполнили собой все пространство. Слёзы щипали глаза, обжигали солёными дорожками щёки, а внутри зарождался крик. На Феликса разом обрушилось то, что он пытался глушить в себе последние минуты, он больше не мог сдерживаться. Упав на колени, он закричал. Слёзы удушающим потоком стремились наружу, пальцы сжимались в кулаки. Феликс бился руками о пол, пытаясь вырыть собственную могилу. Воспоминания проносились в его сознании: вот они с Хёнджином за просмотром любимой мелодрамы, и Феликс уже засыпает на его груди. Или вот они на кухне — Хёнджин готовит, а Феликс обнимает его со спины и слушает, как его парень что-то мурлычет под нос. Пел он восхитительно, хотелось запечатать его звездный голос в стеклянную шкатулку и хранить как главное сокровище. И Феликс понимает, что теперь все это — лишь лента их совместной жизни, оставленной на страницах личного дневника и общих фотографиях. Хан обнимал Феликса, не сдерживая свои собственные рыдания. Он видел, он ощущал, как ему больно, как он хочет, чтобы это был нереально, как он буквально кричит от несправедливости и боли. Они видели, как выкатывали переноску с Хёнджином, как врачи становились в коридор почёта и провожали его. Они все кланялись ему, они плакали и благодарили его. Феликс поднялся с колен и пошёл следом словно призрак. Дойдя до операционной, Феликс поднял взгляд. У дверей стоял незнакомый ему парень и нервно теребил в руках кепку. — Это Бан Чан, парень того юноши, которому будет пересажено сердце Хёнджина. А рядом — родители. Но Феликс недослушал. Он подошел и с силой ударил по лицу Чана. — Радуешься, да? Что все так хорошо обернулось? Может, всё было подстроено? Почему вы вдруг так быстро здесь оказались? Почему вы вообще здесь оказались?! Чан стерпел все удары и обвинения. Он знал, что этому парню больно, он понимал сущность человеческой души и эмоций. В момент сильной боли перестаёшь мыслить здраво и идёшь на поводу у эмоций, тогда все кажутся врагами, и виноваты тоже все. Их разняли врачи, увели в комнату ожидания и дали Феликсу успокоительное. Хёнджина увезли в операционную. Потери это не о тех, кто уходит, а о тех, кто остается с ними жить. Это о людях, которые убирают твою полку в шкафу. О тех, кто больше не заказывает две чашки кофе в любимой кофейне на углу. О тех, кто смотрит детские фотографии и понимает, что теперь они всегда будут детьми и теми, кто сияет самой яркой звездой. Феликс плакал, он обнимал Хана и медленно утопал, уже задыхаясь от потока слез. Боль, которая сейчас разрывала душу, подкрадывалась медленно. Она набирала силу, выжидала подходящий момент. В таких случаях ты чувствуешь покалывание в области груди, не обращаешь на него внимания, пытаясь заглушить работой или просто не придавая большого значения. И в день, когда ты ждёшь её меньше всего, она появляется, нежно гладит тебя по рёбрам своей раскалённой рукой, забирается в легкие и не оставляет шансов выжить. И ты думаешь, что это будет длиться бесконечно. Лёгкие, прожигаемые лавой, огромный ком из гвоздей внутри и всепоглощающая темнота. Но потом она уходит, оставляя после себя глубокие порезы, и в конце концов, ты начинаешь мириться с этим ощущением. И остаётся только ждать, пока время научит тебя с этой болью жить. Оно вовсе не лечит, нет, оно показывает тебе, что даже самая сильная боль проходит, хоть и оставляет шрамы. Столкнувшись однажды с чем-то ужасным, ты испытываешь такую боль, что ломает тебя даже на физическом уровне. И ты думаешь что всё, больнее некуда и выставляешь десятку, когда врач просит тебя оценить свою боль по десятибалльной шкале. А потом оказывается, что дальше этой десятки тоже есть цифры, и они могут хоть и не в полной мере, но отражать то, что происходит с тобой. Чан не мог смотреть на это и вышел из комнаты. Ему тоже было больно и он готов просить прощения у этого разбитого мальчишки, чья жизнь резко остановилась. Чан был готов каждую секунду каждого дня говорить слова благодарности за то, что Хёнджин спас его любимого. За то, что он подарил такое любящее сердце. Сперва время идет мучительно медленно. Больница, заключения врачей, документы, отъезд домой и похороны. Прощальная речь, одиночество и разбитая посуда. Отрицание действительности, отрешенность и забытие. «Благородная седина не коснётся его волос и не превратит их в морозное утро, но его любовь и трепетное отношение ко всему, что он любил, тронет сердца всех». А затем время набирает ход, берёт тебя за руки и вытаскивает из ямы. А руки — твои собственные, руки лучшего друга и родителей. Так что время это валюта, которой мы не можем распоряжаться полностью, но есть те, кто нам его дарит. И после пережитых травм наступает время, когда ты знакомишься с самим собой заново. С новыми привычками, интересами и демонами, которые захватили твой разум и пустили корни в твоё измученное сердце. В зеркале отражается копия тебя прошлого с новым взглядом на этот мир. И этой копии невыносимо тяжело идти дальше и хочется скинуть с себя груз этой боли на другие плечи. Любые, лишь бы сбросить это с себя и больше не мучаться. Но всё это не выдержит никто, кроме тебя самого. Поэтому расправляешь плечи, делаешь глубокий вдох и открываешь глаза. И в своей боли ты не одинок. Есть те, кто не может показать это и идет с улыбкой по гвоздям, оставляя бордовый след. Будет проще, когда вы сможете справляться с этим вдвоём, поговорив или просто посидев в тишине. Рядом всегда есть те, кто сможет тебя поддержать. У Феликса есть его любящие родители, лучший друг и родители его любимого. И он обязательно справится с этим.