отказываю небу

             Тэён живёт ради его голоса, его кошачьего прищура и его ахуенно тёплого тела, к которому хочется прижаться всякий раз, когда он рядом. Она живёт.       – Как продвигается? – Сонсэн замечает, как её взгляд застревает на вошедшем в столовую Юнги, и считает нужным это обсудить. – Неужели на этих выходных не пойдёшь к нему?       Сидящий рядом Чоныль тоже поднимает голову, чтобы посмотреть на Мина.       – На тебя даже не смотрит. Плакали мои три тысячи вон.       Сонсэн криво ухмыляется, встречая недовольный взгляд Кан, которую в последнее время, (читай между строк всегда), раздражает то, как он каждый раз за обедом поднимает эту тему.       Хочется встать и уйти. Хочется сказать "нахуй идите, а?". Хочется отказаться от спора. Так хочется.       Ведь Юнги не заслуживает такого обращения. Он тихий, умный и слишком добрый, чтобы спорить на него. Ни разу за всё то время, что с ним проводит Тэён, Юнги не делает ничего жесткого или плохого, он даже не поднимает тему происходящего, только рассказывает о книгах, которые читал, музыке, которую слушал, мире, который мечтает построить. Никаких шлюх, казино и блэкджека. Рядом с ним даже туповатый Чонэль – воплощение зла, не то что более осознанно жестокий Сонсэн.       У Юнги нет желания вскрывать чужие черепные коробки, чтобы заселять туда идею о саморазрушении, нет даже мысли о том, чтобы кем-то воспользоваться. Юнги просто не такой.       А Тэён такая. Потому что Чхве Ран такой.       – Она не проиграет, – отзывается Ран, обнимающий Сору. – Тэён слишком способная. Даже для такого отброса как Мин Юнги.       От таких слов в сторону Юнги коробит. Тэён сжимает зубы и мечтает сдохнуть, чтобы не болело так сильно, чтобы не хотелось вот так взять и сделать Чхве Рана другим. Чтобы всё исчезло.       Интересно, Юнги тоже хочет исправить Тэён так же, как она мечтает исправить Рана?       Тэён почему-то кажется, что нет. Она по определению для него хорошая, не испорченная, а просто привыкшая защищаться. У Мин Юнги все такие – боящиеся боли, скрывающие за злостью тяжёлое прошлое.       Юнги для неё испорченной слишком чист. Во всех смыслах этого слова.       – Мне уже скучно, – стонет обиженно Сора. – Ты вообще ничего не делаешь. Если ты не переспишь с ним на вечеринке в эту субботу, то я буду считать, что победила.       Ран в ответ на её слова лишь согласно кивает, заставляя сердце Тэён болезненно сжаться.       Несомненно, она хочет Мин Юнги. Хочет его целовать, чувствовать, касаться. Совершенно точно хочет.       Но, блять.       Сделать ему больно? Хотеть этого невозможно.       Теперь Тэён становится совершенно ясно, что любая близость с ней Юнги причинит слишком много боли. Юнги не Ран, который не вкладывает в секс чувств, умея трахать без тесной эмоциональной связи. Юнги другой. Настоящий, живой, чувствующий.       Из близости с ним рождаются чувства, потому что он ими переполнен. Его нельзя использовать, а потом бросать – он не переживёт. Это слишком жестко. Это неправильно. Это ужасно.       – Завтра вечеринка? – лыбится Сонсэн.       – Глухой? – раздражается Сора. – Я сказала, в субботу.       Чоныль тоже отвлекается от тарелки:       – Милая, завтра суббота.       Сора замирает, впервые за неделю, если не в жизни, залипая взглядом не в телефон, а просто в воздух. Пустое пространство. Такое же пустое, как голова Чоныля, желудок Сонсэна и сердце Тэён. Девушка даже игнорирует слащавое обращение, подскакивая и тараторя что-то про дом родителей, подготовку и ту самую вечеринку.       Кан снова и снова мысленно возвращается к Юнги. К тёплому, краснеющему кончиками ушей от смущения Юнги. Во вселенной без Чхве Рана, споров и тянущей, похожей на зубную, боли Тэён не заметит его густых волос и глубоких глаз, не узнает, каково держать его за руку, а значит сочтёт свою жизнь вполне себе бесполезной. В этой вселенной Мин Юнги – оправдание любых страданий.       У Тэён в общем-то, никогда не было выбора между тем, чтобы спать или не спать с Юнги, отказываться от спора или нет. Глупые французы-интеллектуалы давно всё выбрали за неё.       Пора попрощаться с глупыми бабочками в животе и мыслями о других мирах, в которых всё по-другому. А прощальный секс – лучший способ поставить точку.       – Скажите преподам, что мне плохо стало, – убегает Сора, предварительно поцеловав Рана в щёку.       И Тэён снова переключает своё внимание на Юнги, пытаясь абстрагироваться от мыслей об этом небрежном поцелуе. По какой-то причине он всё ещё заставляет сердце неприятно ныть.       – Без шансов, – произносит позже в пустоту Чоныль, смотря на то, как столовую покидает Юнги. – У тебя, Тэён, вообще никаких шансов.       У Кан на этот счёт совсем другие мысли.

×××

      – Приходи в субботу на вечеринку, – произносит Тэён, когда Юнги заканчивает говорить о проекте. – У Соры дома в девять.       Юнги морщит нос, отворачиваясь к грязному окну. Ему не хочется и одновременно хочется закричать во всю глотку, прося, чтобы она в открытую признала, зачем туда его зовет.       Но сорвать пластырь резко и разрушить видимость адекватности происходящего так и не получается, поэтому он просто молчит, доставая из стеллажа средство для чистки окон.       Надевает перчатки. Встаёт на край подоконника, чтобы можно было достать до самого верха, ведь окна почти под потолок. И молчит. Оглушительно неприятно молчит. Не так, как раньше.       К тому моменту как он домывает три четверти всей поверхности окна, Тэён успевает понять, что не может отказаться от спора.       Не сейчас, когда уже знает как сердце выскакивает из груди от предвкушения перед поцелуем с ним. Не когда он находит гитару в их классе и показывает, как менять струны, не когда она застаёт его на следующий день играющим на ней и не замечающим никого вокруг. Не когда его голос становится таким медово-сладким.       Не когда, не когда, не когда.       Никогда.       Следуя какому-то больному внутреннему порыву, Тэён хватает высокий стул и ставит его прямо напротив подоконника, на котором неосторожно стоит Юнги, а потом встаёт на этот самый стул, оказываясь прямо за спиной Мина.       Это глупо, необдуманно и совсем необоснованно, но Тэён не знает ничего о самоконтроле, поэтому позволяет себе прижаться к его спине, обнимая его талию и крепко сжимая пальцы в замок.       Соображай Тэён трезво, она бы обязательно сделала что-то другое, более уместное, или сопроводила бы действия флиртом, глупой болтовней или перед тем, как это сделать, подготовила Юнги к такому резкому переходу от молчания к колоссальной близости, но она не соображает, поэтому не флиртует, не болтает и не готовит. Просто подходит и просто обнимает.       – Упадёшь, если будешь так стоять, – тихо находит отговорку Тэён, упираясь холодным носом в шею Юнги.       Она дышит слишком спокойно, когда он рядом, когда замирает и когда пахнет так. Солнцем. Морем, теплым ветром и земляникой. Едва сладкой. Он пахнет так оглушительно тепло, что у Тэён внутри всё падает, а затем поднимается с невообразимой силой, чтобы упасть снова.       Снова, снова и снова.       Боже.       Юнги замирает на секунду, две, десять. Мир вокруг стремительно теряет краски, ослепляя своим чёрно-белым оскалом. Нет больше ничего, что может сравниться с яркостью этого ощущения.       Дыхание Тэён гонит табун мурашек по коже, обжигая и заставляя дрожать одновременно. Юнги не хватает даже на жалкое:       "Отойди".       Как не хватает и на тысячу других таких же "не надо", "прошу" и "я не хочу". Мин Юнги слишком мало для этого. Его вообще не существует, есть только Тэён и её теплое тело, прижимающееся к нему со спины.       – Кажется, – шепчет Тэён, щекой прижимаясь к открытому участку его шеи, – я хочу, сказать кое-что важное, – её спокойный, тихий голос заставляет Юнги зажмуриться от боли. – То, над чем тебе нельзя будет смеяться. Нельзя будет осуждать. Кое-что очень важное. Ты говорил, что я могу.       Больно, потому что в одну сторону. Потому что на спор. Потому что так не по-настоящему.       Но Юнги уже. Юнги по уши. Юнги навсегда надолго.       Ему хочется оттолкнуть, уйти, накричать, хочется забрать все, абсолютно все, слова назад и забыть, никогда больше не возвращаясь в их аудиторию. Хочется давно. Хочется навсегда.       Он сначала даже думает, что это действительно возможно, не встречая её взгляд на лекциях и в столовой не цепляя её светлую макушку. Он честно пытается выбить её из своих привычек, честно отказывается от мыслей о ней, честно почти справляется. Но потом проебывается. Снова, снова и снова.       Потому что она везде. В каждом выдохе и в каждом вдохе. Это она, она, она, она.       И даже сейчас, всё ещё помня, что это ложь, обманка и злая шутка, не может сказать нет. По-щенячьи привязываясь к её теплу.       – Скажи, – шепчет Юнги.       Пожалуйста, скажи. Вскрой вены консервным ножом, убей взглядом, погладь по голове. Скажи.       Но Тэён не говорит, она делает что-то в тысячекратном размере хуже – она целует. Мягко касается губами его шеи, заставляя вздрогнуть и почти пошатнуться. Оглушительно нежно. Насмерть.       Потому что попрощаться взаправду слишком тяжело. Вообще невозможно. Тэён теряет всякую решимость, глотая вместе с комом слова, разъясняющие, что после секса на вечеринке не будет класса, проекта и глупого желания прижаться ближе. Их не будет. Как не было и раньше.       От её губ на шее остаётся влажный след, к которому невозможно не прикоснуться снова. Тэён забывает, что такое контроль. Она расцепляет собственные ледяные пальцы и лезет к Юнги под толстовку, чтобы почувовать, как мышцы живота его и своего собственного в ответ почти сводит судорога.       Не сорваться на скулёж почти невозможно, и Юнги едва себя сдерживает, чтобы не заплакать от этого чужеродного тепла, разливающегося в низу живота.       Голос в голове, повторяющий, что она жестокая, чужая и другая, замолкает. Пусть так. Он выдержит. Не маленький же. Не случится ничего ужасного, если он просто позволит себе закрыть глаза на причину происходящего.       Так ведь?       – Скажи, – повторяет Юнги ещё тише, всё ещё надеясь услышать что-то, что не причинит столько же боли, сколько приносит одно её присутствие.       Но получает только ещё один поцелуй в шею, от чего руки прижатые к оконному стеклу, до боли сжимаются в кулаки, стискивая бедную тряпку. Ладони в резиновых перчатках мертветски холодные.       У Юнги нулевой инстинкт самосохранения. Он отбрасывает тряпку в сторону, нервно стискивая челюсти, и подавляет внутренний скулёж, рвущийся из глотки только сильнее. Перчатки летят туда же, забирая с собой глупые мысли о побеге. Юнги нужно помнить, что он человек, не щенок, нужно осознавать, что его не приручают, а значит за него не несут ответственность. Юнги взрослый, Юнги сильный.       Юнги глупый.       Он перехватывает горячие ладони Тэён, поднимающиеся к груди, и крепко их держит, вытащив из под своей толстовки. Обернуться, не упав, сложно, но всё ещё возможно, когда так хочется увидеть её взгляд.       – Не делай так, – наконец произносит Юнги, когда понимает, что смотреть на неё так, прижав её руки к собственной груди, уже слишком хорошо. – Это нечестно.       Тэён, стоя напротив и послушно позволяя себя сдерживать, дёргает уголком губ, словно пытаясь улыбнуться.       – Почему же? – её взгляд надолго зависает на его губах.       Она сама может назвать с десяток причин несправедливости происходящего, но упорно их игнорирует. Есть кое-что по важнее справедливости, на самом деле, очень много вещей. Например, большие холодные ладони Мин Юнги, сжимающие её запястья, или его губы, его скулы, щёки, глаза.       Юнги тоже от чего-то становится страшно сказать вслух то самое:       – Ты не чувствуешь того, что чувствую я.       "Для тебя это не имеет такого же значения."       "Ты вообще ничего не чувствуешь."       "Для тебя это игра."       Он просто выдыхает:       – Сама знаешь.       Знает. Поэтому не уточняет.       – Может, спустимся?       Он отпускает её руки, позволяя спуститься со стула, а потом слезает сам.       Стоять напротив неё ещё более неловко, чем раньше, и Юнги едва себя останавливает от того, чтобы сбежать, бросив здесь все вещи и мысли.       – Неловко, да? – едва улыбается девушка. – Ощущение пустоты всегда такое громкое. Ненавижу его.       Юнги встречает её взгляд оглушительно неподготовленным. Ему кажется, что желудок прыгает в самую глотку, чтобы упасть и умереть от боли, затягивая Юнги за собой. У Тэён слишком красивые глаза, брови, скулы, губы. Она слишком красивая, чтобы сбежать или порвать эту глупую связь, что стягивает пространство между ними.       – Оно так быстро настигает, – её слова заставляют пропустить момент, когда в глазах просыпается опасный блеск. – И так же быстро..       "Исчезает" теряется в громком выдохе Юнги, не сразу понимающим, почему так ахуенно сильно стягивает рёбра болью, растекающейся по всему телу.       У Тэён нет чётких правил, о морали она тоже очень давно не задумывалась, поэтому продолжить начатое ей совершенно ничего не может помешать.       Чтобы достать до его шеи ей приходится встать на носочки и крепко обнять где-то в районе груди, всем телом ощущая как бьётся его сердце. Живое и раскалённое, разливающее его горячую кровь по всему телу. От части Тэён становится ясно, почему вампирам так хочется крови. Она бы Юнги выпила полностью. Так она думает, прижимаясь губами к шее, сначала легко, а затем более жестоко, чтобы оставить тёмные отметины.       – Что.. Ты.. Ах.. – последниый выдох у Юнги выходит слишком громким и слишком отчаянным.       – Я, – Тэён отпускает его на мгновение, чтобы взять в ладони его голову и наклонить к себе, – целую тебя.       Ужас в глазах Юнги настолько заметен, что Тэён не может сдержать коварной улыбки. Но этот же ужас совершенно точно говорит о том, что целовать его по-настоящему сейчас кощунство. Преступление против человечества. Поэтому она очень аккуратно, словно в действительности боясь отпугнуть или ранить, целует в уголок губ, чувствуя как внутри всё сжимается от какого-то больного разочарования.       Хочется, чтобы Юнги ответил, чтобы стал Чхве Раном и сжал волосы, оттягивая, а затем целовал долго и грубо, чтобы потерся пахом, давая знать, что хочется не только ей. Чтобы держал за шею, заламывал запястья, ненавидел.       Или всё же не хочется?       Есть что-то особенное в том, как Юнги замирает, не решаясь коснуться Тэён. Что-то тягуче-приятное. Его хочется съесть, облизать и сделать своим навсегда. Хочется сделать так, чтобы у него звездочки в глазах плясали от удовольствия. У него. Не у неё. Так странно.       – Ты так вкусно пахнешь, – тихо произносит Тэён, утыкаясь носом в шею Юнги.       Приходится всё же опуститься, потому что ноги, от стояния на носочках начинают, болеть. Приходится всё же зажмуриться, чтобы не думать о том, как это всё непривычно. Всё же... Приходится...       Непривычно не пытаться заслужить чужое внимание, непривычно не подчиняться, нерпривычно делать то, что хочется тебе, чтобы сделать приятно другому.       Чужеродно.       Так чужеродно посвящать всё своё внимание тому, как заставить Юнги не просто скулить, а стонать в голос. Потому что это Юнги. Тот самый Юнги, который говорит о французах-интеллектуалах и ненавидит всё, что связано с насилием. Тот, у которого слишком чувствительная кожа шеи.       Пальцы Тэён аккуратно оттягивают волосы на затылке Мина, от чего тот коротко вдыхает, забывая после выдохнуть.       – Я не могу остановиться, понимаешь?       Юнги сжимает челюсть и тихо кивает. Он даже больше, чем понимает.       Он чувствует.