Конфеты и краски

На следующее утро девушки проснулись уже трезвые. Они не были уверены в том, что произошло, зачем, почему, как, и договорились просто не вспоминать об этом. В любом случае, им было не до этого. Ким все же уехала в Нью-Йорк подавать документы в университет своей мечты, а Обри устроилась на работу в торговом центре, в рыбный магазин, где аккурат открылась вакансия. За лето Ким отрастила волосы до красивого каре, часто лохматого, а свою шевелюру Обри подстригла до лопаток, больше не крася их ни в какие цвета. Мечта Ким исполнилась: она поступила на направление маркетинга, и уже в конце августа собиралась покидать родной город. Уже уехал Кел, уехал и Маверик со своей девушкой, Хиро осталось доучиться один год в колледже. В Горизонте из близких людей Обри остались только Шарлин, Анджел, заканчивающий среднюю школу, Базил, которого она вообще с натяжкой называла «другом», а также… Мама. Обри проводила девушку в дорогу. Они прощались долго, обнимались, целовались, почти плакали. Ким пообещала, что будет верна, и что вернется на Рождество, Обри пообещала, что дождется ее; это выглядело, будто девушка провожает парня на фронт. К слову, об этом… Уехав служить на целый год, Обри могла бы не думать о своих проблемах, не скучать по Ким, по Келу, по Микаэлю: ей было бы там просто не до этого, но определенное обстоятельство заставило ее остаться дома. В сентябре Обри увидела свою мать лежащую без сознания на полу. Нет, она не просто перепила, потому что прежде она всегда успевала дойти до дивана. Девушка вызвала скорую, и через несколько дней был поставлен диагноз: у ее мамы цирроз печени. Конечно, годы алкоголизма логично привели к такому. Обри чувствовала обязанность ухаживать за ней, покупать ей лекарства, быть рядом. Конечно, если бы она пошла в армию по контракту, она могла бы заработать больше денег и ими помочь матери, но… Она практически на коленях умоляла дочь остаться рядом, не оставлять ее каким-то чужим теткам, в больницу или сиделке. Обри, не понимая почему, выполнила ее просьбу. Обри нашла вторую работу. Она работала несколько часов в день, без выходных, и никому не рассказывала о том, что произошло с ее родителем. Даже Ким, которая первый месяц звонила девушке утром и вечером, несмотря на трехчасовую разницу между их городами. В октябре Обри просто не находила время, чтобы ответить на ее звонки, и в ответ на ее вопросы честно признавалась, что она много работает, но скрывала, почему. Потом частота звонков уменьшилась на раз в день, раз в три дня, раз в неделю. Отец уже практически забыл о дочери сразу же, как той исполнилось восемнадцать. Бабушки, дяди и тети — тем более. Она чувствовала, будто насильно заперла себя в клетке, огородившись ото всех, не желая просить помощи или хотя бы просто получить поддержку. Было почти так же, как шесть лет назад, когда Мари не стало… Но теперь уже Обри позволила друзьям бросить себя, чтобы они не волновались лишний раз, думали о более важных вещах: о работе, об учебе, о своих хобби, о себе. По воскресеньям Обри ходила в церковь — прежде она перестала этим заниматься, когда воссоединилась с Келом, Санни и остальными, но в ее жизни снова наступил тревожный период, еще более тревожный и тяжелый, чем был тогда. Она даже начала искренне верить в Бога. Это заставляло ее верить в что-то хорошее, в то, что все наладится, и ее мама вылечится, и она дождется Ким, и все будет хорошо. Получая редкие минуты отдыха, Обри просто валялась в своей кровати. Одна. У нее осталось так мало свободного времени, чтобы ухаживать за своим кроликом, так что она отдала его другим людям. Девушка обнимала мистера Жаклабана, в котором не осталось уже пуха, погружаясь в мысли, надежды, мечты и воспоминания. Она постоянно вспоминала ту ночь, проведенную с Ким после выпускного. Почему она не хочет об этом говорить? Как вообще это произошло? Обри не помнила свои мысли в те часы, они были как в тумане. Но отчетливо помнила отдельные мелкие детали. И помнила свои чувства. Любовь. Желание. Наивность.

***

В первую половину дня, пять дней в неделю, Обри работала официанткой в кафе. Кафе в стиле 80-х, с красными диванчиками, бирюзовыми стенами, кафельным полом в шашечку, где подавали мягкие вафли, мороженое и разные вкусные коктейли. Атмосфера этого места, приятная музыка в колонках и вкусные перекусы — единственное, что держало психику Обри в равновесии, пока она здесь работала. В тот день Обри относила очередному клиенту заказ: картошка фри с соусом «тысяча островов», ванильный коктейль и какой-то салат. Девушка увидела его лицо: мужчина за тридцать, который выглядел чересчур уверенно и как-то странно смотрел на официантку с красным фартуком, несущую ему заказ. Обри мысленно проматерилась, но заставила себя натянуть улыбку на лицо. Она уже пару раз сталкивалась с такими клиентами. — Вот ваш заказ, мистер, — мило проговорила Обри, ставя еду на столик. — Спасибо, красотка, — усмехнулся мужчина и похотливо посмотрел на девушку, будто бы раздевая ее: аккуратный фартук, белое платье, синие босоножки, ободок на голове… «Что, нравятся девушки в униформе? Да иди ты нахуй, закажи проститутку, они и такое могут реализовать!» — подумала Обри, и ее мысли отразились на лице. — Чего ты такая хмурая? — спросил клиент. — На «ты» мы не переходили, — быстро парировала девушка и развернулась, собираясь уйти. — Приятного апп… — Хэй, не подумай, я же человек хороший. И он схватил ее за запястье. Обри вскрикнула, выдернула руку и ударила мужчину по голове пустым подносом. В кафе повисла тишина, нарушаемая лишь тихой неуместной мелодией. Администраторша этого кафе, миссис Мэри, резкими шагами, звеня каблуками, приблизилась к Обри, и она уже была готова к крикам в свою сторону, штрафу или увольнению. Женщина повернулась к клиенту и строго воскликнула: — Доедаете свой заказ за десять минут, уходите отсюда и больше не возвращаетесь! — Ладно, ладно… — пробурчал мужчина, промямлил под нос что-то вроде «тупая баба» и начал быстро есть картошку. Администраторша отвела Обри ближе к кухне и попыталась по-дружески приобнять ее одной рукой за спину, но та отдернулась. — Послушай, Обри, — вздохнув, начала миссис, — у тебя что-то случилось? Ты слишком… — А как мне на это еще реагировать?! — воскликнула Обри, едва сдерживая слезы. — Эй, все хорошо… — миссис Мэри попыталась улыбнуться, но Обри осталась хмурой. — В следующий раз просто позови меня, или кого-нибудь из наших, ладно? Администраторша была слишком добра с Обри, и она это замечала. Слишком ей это казалось подозрительным, но еще сильнее бесило. Иногда Обри будто специально хамила, отмахивалась, лишь бы выдавить миссис Мэри на агрессию, потому что к другим официантам она относилась с большей строгостью, но Обри не получала желаемой реакции. Чего эта женщина хочет? И тут зазвенел висящий над дверью колокольчик. — О, Шарли! — воскликнула администраторша и быстрым шагом направилась к новым клиентам. «Шарли?» — подумала, замешкавшись, Обри. И, да, у двери действительно стояла ее подруга Шарлин в платье и пальто, а вместе с ней пришел и Анджел. Они давно не виделись с Обри, и она уже хотела тоже подбежать, чтобы поздороваться, но тут миссис Мэри, обнимая Шарлин, ласково проговорила: — Привет, сестренка! «Сестренка?» И тут все встало на свои места. Теперь понятно, почему у администраторши такое отношение к, казалось бы, обычной подчиненной. — Обри, приветик! — Анджел, одетый в черные джинсы и черную же толстовку, помахал руками, увидев подругу, в ступоре стоящую неподалеку. — Привет! — поздоровалась и Шарлин, начав подходить к Обри. — Как работа? — Нормально, — выплюнула Обри, как будто рефлекторно. Банальный ответ на все такие вопросы, который она выучила за эти годы на всю жизнь. — Ты ее сестра? — Она кивнула в сторону миссис Мэри. — Да, — улыбнулась Шарлин. Клиентов было мало, тот мужчина уже ушел. Кафе, как и обычно, спокойно и неторопливо, для многих — уютное и комфортное место, напоминающее о детстве и юности. Но Обри, из-за своих мыслей, внезапно почувствовала резко накатившую злость. Она даже не понимала, почему. Что плохого в том, что ее подруга приложила усилия, чтобы немного облегчить жизнь Обри, тем более, Шарлин не понаслышке знает, как легко ее взбесить. Да даже и не факт, что она в этом как-то замешана, может, это просто совпадение! Но Обри все равно это ощущала. Будто все ее считают жалкой и беспомощной. А она не такая. И она не имеет права на помощь… Чтобы не срываться на Шарлин, Обри резко развернулась и сурово потопала в комнату для персонала. — Эй, Обри, может… — начала Шарли, но та ее резко оборвала: — Занята. Обри хлопнула дверью и сползла на ближайший стульчик. На нее накатило беспричинное бессилие.

***

Обеденный, точнее, ужинный, перерыв на второй работе Обри. Руки и лицо запачканы в рыбьем жире, соли, и она тщательно вымывала руки, несколько раз неудачно проводя острыми ногтями и ледяной водой с мылом по ранам на пальцах, которые она получила от ножа на этой же работе. Обри жмурится, морщится, но терпит. Чем быстрее она помоет руки, тем быстрее поест и сядет передохнуть в этой маленькой, неуютной коморке, без окон, с одним столом, стулом и микроволновкой и темно-бирюзовой дверью, ведущей к самому прилавку с рыбами. Вонючими. Склизкими. Иногда живыми. И вот, Обри наконец-то раскрыла контейнер, наполненный рисом с кусочками вяленого мяса и овощами, взяла вилку и уже была готова приступить к еде, как ее прервала мелодия. Навязчивая. Звонок ее телефона. Подняв трубку, она услышала голос Ким: — Приве-е-ет! Ты свободна? — Перерыв на ужин. Еще минут двадцать. — О, постоянно забываю про часовые пояса, — усмехнулась Кимберли. — У меня уже девять. Обри хмыкнула и просто положила себе в рот кусок еды. — Послушай, Обри… — вдруг печальным, задумчивым голосом начала Ким. — Мы уже месяца три не виделись. Я соскучилась. И ты со мной даже толком не созваниваешься… — Прости, работа, — пожала плечами Обри. — Ты так много работаешь, наверняка, много заработала! Может, приедешь ко мне на пару дней?.. Пожалуйста. Это была неожиданная просьба. В любом случае, Обри не могла ее исполнить. Один лишь маршрут на самолете в одну сторону стоит порядка сотни долларов — больше, чем недельная зарплата Обри. На поезде, конечно, было бы дешевле, но сам путь через весь континент и более девяти штатов занял бы больше «пары дней». И это значило бы, что она оставит мать на долгое время… А она должна следить за ее диетой, чтобы она не прикасалась ни к единому стаканчику алкоголя или никотиновой палочке. И работодатели не дали бы ей такие отпуска, а если бы и дали, не стали оплачивать. — У меня не так много денег. — Тогда зачем ты так много работаешь? Куда ты деньги-то тратишь? — с предъявой, скрываемой под шуткой, спрашивала Ким, и Обри почувствовала, как закипает в ней кровь, а рука, держащая вилку, задрожала. — Мне надо работать! Отец уже не переводит деньги, я единственная в семье зарабатываю! — Да ладно, ты же мне говорила, какая у тебя зарплата! На двоих работах! Не может она вся деваться на еду, электричество и все такое. Обри прикусила губу и вместо ответа продолжила в быстром темпе есть, чавкая. — Эй, крольчонок… Извини, я не ругаю тебя… Мне просто интересно. Ласковый тон смягчил Обри, и она ответила, точнее, промямлила: — Мне надо… Очень надо. — А у тебя не появился кто-то другой? И тут Обри просто подавилась, и стала задыхаться одновременно и от застрявших в горле слипшихся кусочков риса, и от шока. Побив себя по груди, Обри выкашлянула еду и крикнула в трубку: — Что?! Как ты… Ты мне не доверяешь?! — Я тебе доверяю, но ты мне, будто бы, нет! И тут Обри резко вцепилась пальцами в лоб и провела, оставив три длинных следа от ее ногтей: от линии роста волос и прямо до бровей. Обри снова почувствовала этот неприятный ком в горле. — Тебе нужна большая сумма денег? — продолжала допрашивать Ким, хотя телефон уже лежал на столе, а Обри бессильно положила голову рядом с ним, сжимая свои волосы, заплетенные в два неаккуратных пучка. — Иначе зачем тебе так много работать… — Отстань! — прохрипела сквозь слезы Обри. — Обри, почему… — в ее голосе тоже был слышен плач, тихий, едва сдерживаемый. — Если я могу как-то по… Но Обри просто завершила вызов. И окаменела на несколько минут, пялясь на экран телефона, ожидая повторного звонка от Кимберли. Но его не случилось… Сорвавшись, Обри заплакала. Чтобы никто не услышал из соседних павильонов — хотя стены тут бетонные — она закрыла рот руками и бессильно склонила голову, орошая солеными горячими слезами ее еду и стол, но аппетит Обри в любом случае уже потеряла. Кулаки чесались. Она просто хотела кого-нибудь ударить, избить, отметелить, до крови — иначе она не знала, как выпустить пар. В черепной коробке многократно отражалось жуткое гудение, смешанное с внутренними криками и отдаленными воспоминаниями. Обри хотела упасть, закричать и просто исчезнуть, не оставив после себя ничего. Она сидела на краю стула, сжимая в руках гудящую голову, словно пытаясь собрать все свои проблемы в кучу. Дыхание — тяжелое и неровное. Обри чувствовала, будто ее жизнь разваливается на части, она бешено вертится, крутится, в попытке хоть что-то сделать, но оказывается совершенно беспомощной. Вот, кто она на самом деле. Слабая. Столько раз жизненные обстоятельства заставляли ее падать на дно и оставаться там надолго, а когда она только начинала идти вперед, вверх, она снова опускалась еще глубже, пока остальные превозмогали, боролись, шли. Мамина болезнь отнимала все ее свободное время, отношения с любимой девушкой угасали на глазах, работа превращалась в мучение, а друзья разъехались кто куда. Ее мысли кружились в голове, словно она пыталась собрать головоломку, которую, увы, никогда в жизни не может разгадать. Обри не видела никакого выхода.

***

Без сил Обри практически доползла до дома, сбросила с ног кроссовки и села за кухонный стол. Она стала мять виски, переносицу, переводить дыхание. И тут она услышала мамин голос, дрожащий, тихий: — Обри, девочка моя… Женщина села напротив ее, сгорбившись, как тонкая осинка по сильным ветром. Сквозь спутанные волосы проблескивали ее пустые глаза угольного цвета, в которых виднелись горы тоски и безнадеги. Совершенно бездушные глаза, как у трупа, но частое моргание выдавало в этой женщине остатки живого человека. — Чё? — выдохнула Обри, не поднимая на маму глаза. И тут глаза Обри резко распахнулись, и все ее тело вздрогнуло. Нырнув рукой в рюкзак, она достала коробку таблеток и поставила ее на стол с грохотом. — Пей, — приказала девушка. — Зачем? Мы просто… оттягиваем неизбежное… — часто сбиваясь, ставя долгие паузы, проглатывая буквы проговорила мама Обри. Та вопросительно посмотрела на нее. — Я умру… если… не тр-тр-трансл… не пересадить другой орган. — Не говори об этом, — отрезала Обри и встала, отчего пол громко скрипнул. — Я заработаю на это денег. Сердце быстро застучало, а уши начали гореть, будто их окунули в кипящую воду: Обри подсознательно понимала, что лжет. — Зачем?.. — тупо спросила мама, подняв голову. Ее глаза были наполнены слезами. — К-как… — прищурившись, проговорила Обри. Ее голова и так была забита кашей из невнятных мыслей, размышлений, кусков воспоминаний и отрывков навязчивых песен, что играли в кафе и торговом центре, а это странное мамино поведение… — Почему ты меня… просто… не бросишь? Я же обуза. Мать никогда не вела себя так… Искренне. Она казалась жалкой и беспомощной в глазах Обри. — Потому что ты… попросила? — сдерживая идиотскую усмешку от осознания глупости сказанного, ответила девушка. — И что? Обри схватилась за голову. У нее не осталось сил на крики, даже не осталось сил на то, чтобы просто уйти. Но в ней кипело желание выговориться: — Потому что ты моя мама, черт возьми! Я обязана! Мама глубоко вздохнула и опустила голову. — Ты мне не должна ничем, Обри… Ребенок должен родителю только, если тот д-давал ему что-то… взамен. Нос и горло Обри больно защипало, будто она заглотнула кислоты. Мама, кажется, была права. Девушка сорвалась и всё-таки убежала к себе.