23.2. Постой, мама
27 марта 2023 г., 12:16
Барри
Два чужих друг другу человека пытались поужинать в белой комнате. Стол не был застелен скатертью, стеклянная посуда почти сливалась с мебелью, отчего пара стейков казались просто брошенными на столешницу рядом с пучками рукколы. Вокруг явно недоставало хоть каких-то атрибутов уюта. Картин. Дивана. Ковра. Хоть чего-нибудь. Барри взяла в левую руку нож и отрезала кусочек бледно-бежевого мяса. Она какое-то время рассматривала тонкие волокна на срезе, прежде чем положить еду на язык. — Да, курица синтетическая, — ответил кареглазый старик, который был её сыном. — Просто… я здесь видела только горилл, — смущённо произнесла Барбара. Гориллы скакали по вольерам Института, совсем как в довоенном зоопарке. Внутри росла трава. Настоящая, сочная, зелёная. И в моменты, когда чёрные лапы животного приминали её к земле, Стивенсон морщилась. Ей бы самой хотелось вытянуться в полный рост на этой траве, чтобы та щекотала её кожу и оставляла пятна на одежде. — Ты просто не была в других блоках. Например, в животноводческом. Что же до горилл, то их мы не едим, — успокоил Шон. — Они нужны нам для лучшего понимания эволюционных процессов. Было бы неразумно браться за спасение человечества, не зная, какой путь оно прошло. Геномы человека и гориллы отличаются всего на одну целую шесть десятых процента. Шон замолчал, выпрямился и посмотрел на мать, словно ждал от неё какой-то оценки. Барри тоже неловко замерла, даже перестав жевать. — А… ясно. Вы опыты на них проводите? — Смотря что считать опытом… мама. Прозвучало это фальшиво. И не потому, что Шон говорил неискренне, просто ничто не свидетельствовало в пользу достоверности этих слов. Постаревший Шон был безумно похож на мистера Брайана Стивенсона, отца Нейта. Из-за этого Барри не покидало странное чувство, что она уже шестой день проходит нравственную проверку у напыщенного свёкра. — Ну… не знаю… копаетесь у них в мозгах? — робко спросила Барри, отрезая ещё кусочек. Она была бы не против нацепить весь стейк на вилку и откусывать прямо с неё, но в текущих условиях это казалось почти дикостью. — Если тебе проще называть это так, то да, копаемся. Несмотря на то, что родословные ветви человека и гориллы разделились несколько миллионов лет назад, мы с ними очень похожи. Изучая повадки животных, пусть и воссозданных искусственным путём, мы постигаем процесс формирования поведенческих навыков и многое другое. Тебе, я вижу, не интересно. Барри встрепенулась. — Я просто не разбираюсь в этом. — Да, — согласился Шон. — Точно. Не разбираешься. Извини, я привык к окружающим меня людям и совсем не учёл тот факт, что сейчас моя речь нуждается в упрощении. Для Стивенсон это выглядело как упрёк. Впрочем, в Институте для неё всё было упрёком: чистота, тишина и даже некоторая сонливость людей, не ведающих, что такое война и выживание. Приманка, которой стал мальчик-десятилетка из воспоминаний Келлога, крутилась неподалёку. Это был маленький синт. S9-23, код отзыва «Циррус». Безумный эксперимент, над которым трудилась целая команда учёных, включая доктора Ли. Даже будь это какой-то другой, но всё-таки настоящий ребёнок, сердце Барри откликнулось бы. Но маленький Шон являл собой подлую пародию на сына. — Почему ты его создал? — спросила Барбара. Шон понял, о ком она говорит. Всё-таки порой наступали моменты, когда им было куда проще улавливать мысли друг друга. Например, после сложных разговоров о морали и границе допустимого. Старик отложил вилку, взял сухими пальцами бумажную салфетку и промокнул губы. — Рано или поздно Институт должен был шагнуть в этом направлении. Я подумал, что брать за основу какого-то другого человека и воссоздавать его детскую копию будет… неправильно с нравственной точки зрения. Поэтому я выбрал самого себя. — Если ты поставил на поток создание рабочей силы, то кем будет мальчик? Чем-то, что скрасит досуг тех, кому он принадлежит? Взгляд Шона стал суровым, но лицо лишь едва скривилось в неодобрительной гримасе. Старик был на удивление сдержанным и тактичным, что создавало странное ощущение опасности на фоне произносимых им слов. А он ведь знал про то, каково ей приходилось на поверхности. Не зря днём ранее Шон упомянул своих информаторов, не называя имён. И про Келлога он тоже знал, но предпочёл просто молча проследить за схваткой матери с циничным киллером, словно это псы дрались в вольере. А ещё брамины. У Института были шпионы-брамины. Барбара узнала это, когда заглянула в кабинет к «безопасникам» и увидела записи с камер на поверхности. Как Институт смог это придумать — оставалось загадкой. Но теперь Барри точно знала, что прибившийся к Оберленду брамин не заблудился. И те рогатые у старой церкви — тоже. — Ты пытаешься упрекнуть меня в том, что я вижу в них вещи, — ответил на реплику гостьи директор Института. — Ты либо не хочешь меня слышать, либо пытаешься меня спровоцировать, добившись раскаяния. Но каяться мне не за что. Он отшатнулся от стола, словно разговор отбил у него всякий аппетит. Барри тоже отстранилась от тарелки. Повисло неловкое молчание, от которого хотелось убежать к суете и шуму. Шон щёлкнул пальцами, и автоматические двери справа от него разъехались. Внутрь вошёл человек. По крайней мере, Барри сначала посчитала его человеком. — N6-23, напитки. — Как пожелаете, Отец! — встав по стойке смирно, отчеканил синт. Он удалился, а уже через минуту снова вошёл в комнату, держа в руке поднос с двумя высокими стаканами. Внутри плескалось что-то полупрозрачное с фиолетовым оттенком. — Виноградный сок, — пояснил Шон. — На поверхности, судя по данным наших исследователей, сейчас широко распространился потомок довоенного винограда. Мутафрукт, кажется. Но это издевательство, а не еда. В нём совсем нет глюкозы. Ты пей, не стесняйся. И если захочешь добавки — говори.***
Отдыхали учёные Института странно. Они либо сидели в своих комнатах и утыкали носы в научные книги, либо медленно гуляли по холлам, коридорам и атриуму. Правда, глава отдела робототехники Алан Бинэ нашёл куда более интересный способ коротать время — он до самой ночи торчал в столовой. Но Шон решил, что для Барри нужно придумать хоть какое-то развлечение, и сделал это с ноткой только ему присущего цинизма. — Не двигайтесь, мэм, — командовал синтетический мальчик, чиркая карандашом по листку бумаги. — Смотрите прямо на меня. Даже малейшее движение головы приводит к тому, что свет иначе падает на ваше лицо. А это не согласуется с теми набросками, что я уже сделал. Небольшой мольберт скрывал от девушки труды этого… ребёнка. Барри не была уверена, что даже с учётом внешности и голоса его можно так называть. — Похоже. Действительно похоже, — сказал Шон, заглянув за плечо маленького себя. Пока на бумаге рождался набросок, воображаемый Шон-сын умирал. Барри с каждой секундой всё сильнее осознавала, что её миссия провалена. Судьба не вознаградила её за старания, снова оставила ни с чем. Рвалась ли она сюда ради разговора с этим отстранённым стариком? Нет. Рвалась ли ради этого мальчонки, который не был зачат в утробе любящей матери и рождён ею? Нет. Того человека, за которым она шла, поглотил Институт. — Мэм? — голос мальчика выдернул девушку из раздумий. — Это вам. — Мама, возьми же, — подключился настоящий Шон. И Барри взяла рисунок из рук S9-23. Ей хватило секунды, чтобы понять: дети так не рисуют. Это был быстрый, не слишком детализированный, но профессиональный портрет. Так мог бы рисовать опытный художник в штате «Хьюбрис-Комикс». — Спасибо, — заставила себя сказать Барри. — Похоже. Правда, очень. Отец приказал ребёнку удалиться, а сам медленно опустился на кресло рядом с гостьей. — Синты третьего поколения программируются таким образом, чтобы одномоментно получать универсальные знания, базовые и специализированные навыки, установки и многое другое. Всё то, что люди обретают в семье, в школе, в процессе взаимодействия с внешним миром. И при написании программ для синтов наши учёные используют в качестве шаблонов фазы, отчасти повторяющие процесс развития личности у человека. — Личности? — Да. Адаптация помогает синтам усваивать принятые в нашем сообществе правила. Интеграция позволяет им осознать, что они являются частью большого механизма и созданы, чтобы приносить ему пользу. А вот процесс индивидуализации мы стараемся прописывать как можно аккуратнее. Знаешь, мама, очень сложно объяснить синту, что он индивидуален, но в то же время установить предел этой индивидуальности. — Чтобы он не сбегал? — догадалась Барри. Шон кивнул, а потом вдруг стал задумчивым, что выражала даже его поза — слегка сгорбленная, напряжённая. Девушке показалось, что сын в этот момент испытывает неловкость из-за того, что ему косвенно напомнили о многочисленных промахах. Судя по всему, та сама индивидуализация и была причиной того, что синты сбегали. И таких случаев было много, пугающе много. — Синт-ребёнок позволил нам отследить алгоритм естественного прохождения всех этих этапов. Как он будет реагировать на трудности, если столкнётся с ними? Как он проявит заботу, когда увидит, что кто-то в ней нуждается? Как он… повзрослеет? — Шон, но он не настоящий ребёнок. И он не будет развиваться так, как должны это делать дети. Настоящие дети капризничают, дерутся со сверстниками, они… Сказанные слова вдруг отрикошетили от невидимой стены и больно ударили Барри хлыстом несбывшихся надежд. До родов она провела много вечеров в раздумьях о том, сможет ли вырастить сына честным и не завистливым, хватит ли у них с Нейтом выдержки, чтобы не разбаловать его. А вдруг он будет плакать от малейшей царапины? Вдруг будет биться в истерике на полу кондитерской, если ему не купить вон те шоколадные панкейки, в которых сахара втрое больше, чем следует есть ребёнку? — Знаю, — сказал Отец. — Но всё будет иначе, когда мы усовершенствуем четвёртое поколение. Произнёс он это негромко, словно делился каким-то секретом. — Четвёртое? Ты уже сделал их неотличимыми от людей. Вплоть до того, что наверху началась настоящая паранойя. — Я знаю. В этом «Я знаю» читалось банальное «Мне неважно». Это было так легко перевести с языка науки на язык обывателя, что Барри ужаснулась. — Шон, что ты говорит? Как синты помогут человечеству, если это человечество их боится? Шон вздохнул, размял старческие плечи и откинулся на спинку кресла. Всё в его позе говорило, что он устал. Устал объяснять этой недалёкой женщине то, чего она не усвоит даже в максимально упрощённом, почти примитивном варианте. — Ты же не хочешь меня слышать. Думаешь, что я окружил себя сотнями рабов, да? Что на этом всё и закончится? Пойми, что все те единицы, которые находятся здесь, и даже те, которых безалаберно перепрошивают на Пустошах после побега — это промежуточное звено. Они несовершенны. — Господи, кого ты ещё решил создать? — спросила Барри, вцепившись пальцами в бархатные подлокотники. — Твоё сознание не готово к таким разговорам, мама. Проведи здесь чуть больше времени — и вопросы отпадут сами собой. — Нет. С меня хватит. — Ты уверена? Я вижу, насколько неприязненно ты относишься к нашим порядкам и ценностям, но готов закрыть на это глаза и терпеливо передать тебе хотя бы часть своих знаний. Вместо ответа Барри поднялась на ноги и шагнула к выходу. Уже когда двери перед ней разошлись в стороны, она вдруг обернулась, набрала в лёгкие воздуха для финальной реплики, но так ничего и не сказала. Этот молчаливый отказ и без того был весьма красноречив. — Постой, мама, — подножкой ворвался во вновь разогнавшийся поток её негодования голос сына. Девушка растерянно обернулась во второй раз. Шон смотрел на неё, сидя в кресле с таким жалким видом, словно под ним была инвалидная коляска. Кажется, он и правда не ожидал такого сопротивления. — Здравый смысл говорит мне, что после подобного я должен начать считать тебя врагом Института. Но я позволю себе слабость сказать, что мои двери для тебя всегда открыты. Пока ты не совершаешь ничего, что может навредить мне и моим учёным — я буду… я буду ждать тебя. Рисунок ребёнка-синта Барбара с собой не взяла. Она забыла его там, в одной из многочисленных белых комнат. Скорее всего, он так и остался лежать на тумбочке. Единственное, от чего она не стала отказываться, — фрукты и одежда. Несколько зелёных яблок и пакет с виноградом легли на гору вещей в её рюкзаке, и деревянный солдатик явно негодовал от того, что его подобным образом потеснили. Стук в дверь после полуночи оторвал её от сборов. На пороге стояла Элли Филмор — русоволосая дама лет сорока, главный инженер Института. Когда Барбара застала её за работой в первый день визита, Элли показалась ей достаточно дружелюбной, но вместе с тем настороженной женщиной, которая прокладывала чёткую границу между учёными и обывателями. Теперь она была облачена не в привычный бело-жёлтый халат, а в обычное платье синего цвета. Так выглядели соседки Барбары в Сэнкчуари, когда приходили к ней в гости. — Надеюсь, я не разбудила вас, миссис Стивенсон. Таким мягким и убаюкивающим голосом, как у неё, можно было читать сказки детям на ночь. — Нет, не переживайте. Я даже не уверена, что смогу уснуть, — вынужденно улыбнулась Стивенсон. — Тогда возьмите, пожалуйста, это. Элли протянула гостье что-то мягкое и светлое. Сначала Барбара подумала, что это свёрток, в котором лежит очередная безделушка из разряда «на добрую память». Однако, развернув ткань, она поняла, что учёная принесла ей шёлковую сорочку. Красивую кремовую сорочку вроде тех, что продавались раньше в бутиках «Фэллонс». — Институт хранит образцы большинства видов тканей, которые использовались на поверхности до войны. Многие из них мы научились воспроизводить. Это искусственный шёлк, но он ничем не хуже настоящего. По крайней мере, если тот образец, который я видел, соответствует довоенным эталонам… Эта мини-презентация могла бы позабавить Барбару, если бы не то, как переливалась кремовая ткань в её пальцах. Создавая иллюзию мерцающей жидкости, она напоминала о мягкости и лёгкости, которые уже давно сменились для Барри на тяжесть брони. — Спасибо, Элли. — Не за что. Мы с вами примерно одной комплекции, поэтому я подбирала, как на себя. Женщины переглянулись. Филмор улыбалась сдержанно, Барри — немного неловко. Но молчать вот так, стоя у дверей, было бы неправильно. — Мне очень жаль, что я не могу дать ничего взамен, — сказала Барри. — Вы уже дали. Я уверена, что Отец мог появиться на свет только у поистине достойной женщины. Может быть, он далеко не борец, но упрямства в исследованиях ему не занимать. Видя вас сейчас здесь, я понимаю, в кого он такой. Вы упрямая. В самом лучшем смысле этого слова, Барбара. А это уже было похоже на культ. Все кругом бесперебойно говорили о гениальности Отца. Но сейчас главный инженер Института делала это так, словно сама была синтом, и не упускала возможности лишний раз отдать дань своему создателю. — Даже не знаю, что на это сказать. — Ничего не говорите, миссис Стивенсон. Просто… подумайте над словами Отца, хорошо? Я знаю, вы не горите желанием оставаться здесь и наблюдать за нашей работой после всего, свидетелем чего вы стали на поверхности. Но что-то внутри подсказывает мне, что мы с вами ещё увидимся. Что вы вернётесь, миссис Стивенсон… Однажды вернётесь…
