А у принца худобы-то — кошка да пес...

Они всегда приходили под ночь. Хлопали дверьми и наполняли прихожую торопливым говором, который после плавно перетекал на кухню, смешиваясь со звоном стаканов и приглушенным смехом. Одетые в залатанные свитера и джинсы, курящие и патлатые, они приносили с собой запах сибирской ели и армянских пряностей. Одни выкладывали на стол в кухне странную еду, другие — редкие пластинки и книги. Вовка знал, что все они — неблагонадежные члены общества. И что с того? По словам Елены Владимировны, Вовка сам в их числе. Правда, ни джинсов-клеш, ни длинных волос, ниже плеч, у него было. Гости мешали спать, травили злые анекдоты и громко читали стихи собственного сочинения. А порой у кого-то с собой оказывалась гитара, и до пяти утра с кухни звучали нескладные, но красивые песни. Гость этого вечера выделялся особенно высокими, плаксивыми нотками в голосе. Видимо, сказывались цыганские корни. Вовка старательно натягивал пододеяльник на голову, но звонкий смех пробивался и через тонкие хрущевские стены, и через шерстяное одеяло. — И понимаешь, на литейке опять очереди. Пришлось обращаться к Испанцу… — Нашел к кому. Чего сразу под погоны не отдал? — Да все окей! Отмыли, отчистили, свои кровные уже в перевод кинул. — Повезло, до тебя троих так приняли. При мне дело было. — А я у мамки-лаки любимый, так что не кипишуй. Оську, кстати, за две сотни загнал. Но там пять сборников, так что… — Ну ясно, ясно. У меня останешься? — Нет, брат, я на Гоголя вписался. Там и кости брошу! — На одну ночь? — На одну, на одну, не скаль зубы. Завтра рулю попутчиком до Москвы-матушки. Слышал, что четвертого грядет? — Слышал. Хабаровские приезжают. Давно их не видел. Вовка скинул одеяло с головы — лежать под ним и париться было невыносимо. Еще и остро пить захотелось от духоты. Он слез со скрипучей древней кровати, пытаясь вслепую нащупать тапки. Теперь, без слоя ткани над головой, голоса звучали еще четче. — Так может со мной? Волк, так ведь не годится, пипл спрашивает о тебе… Уже и слухи ходят, что тебя закрыли белый халаты. — Пусть ходят. Тапки в темноте не находились. Конечно, можно было включить свет, но Вовке было лень. Коридорный линолеум холодил ступни, а темнота неуютно трогала за плечи. Может, ну его? Вовка цеплялся пальцами за стену, зная в ней каждую царапину. Главное, смотреть вперед, тогда глаза привыкают быстрее. — Совсем от Системы отбиваешься. Осел на месте, как Енохины. Скоро и знаться с нами перестанешь. — Бред не неси. Я и есть Система. Свет, выбивающийся из-под щели кухонной двери, сразу же ударил в глаза, стоило завернуть за угол. Вовка шмыгнул носом и решительно взялся за металлическую ручку с отлитыми гроздьями ягод. Конечно, на него сразу уставились две пары глаз — равнодушно-мрачная и пытливо-любопытная. Пробормотав напряженное «здрасьте», Вовка сразу же направился к шкафчику, чтобы достать эмалированную чашку. — Чего не спишь? — Дядя курил, голый по пояс. Выцветшая синеватая татуировка волчьей головой скалила клыки с его плеча. — Ого, а племянник у тебя уже совсем большой! — восхищенно воскликнул гость. Он и правда был похож на цыгана — темный, с юрким хитрым взором, в цветастой вязанной хламиде, расшитой розами и маками. — Вовка, верно? — Я попить. — Вовка торопливо открыл кран и сунул чашку под струю воды. На стол он старался не коситься — чего он там не видел? Подумаешь, килька в томате с черным хлебом. Подумаешь, колбаса. Ладно, не подумаешь — колбасу-сервелат Вовка видел только на Новый год. — Пей и спать. — Да ладно тебе, Серый. Может, малой голодный, а у нас застолье. Налетай на все, окроме водки. Для нее еще не дорос. Вовка глотнул воды, и глянул на гостя мрачно. Утер нос и произнес сурово: — Ужинал уже. — Так-то, Хос. Волки с рук не едят, — в голосе дяди звучало странное удовлетворение. Словно мрачность Вовкина пришлась ему по душе. — Одна порода. — Хос фыркнул, присматриваясь к Вовке. — Это ты его так расписал? За что? Вовка тут же рефлекторно майку потянул вниз, так, что та аж затрещала. Но все следы ниже стареньких трусов все равно прикрыть не смог. — А пусть он и скажет. Вовка угрюмо отвернул. В каких грехах ему каяться? Что Лильку обидел или что подрался? Грехов-то много, все не упомнишь, не расскажешь. — Воспитание — тонкие процесс, верно? Расскажи, дружок мой Вова, отчего мне так... — протянул цветастый гость нараспев, споткнулся об дядин суровый взгляд и неожиданно встрепенулся. — Кам он, подойди-ка! Кое-что есть для тебя. Хос захлопал по телу руками, шныряя ловкими пальцами по нашитым карманам. Наконец-то он достал нечто небольшое, но цветастое. Вовка сделал шаг, чтобы разглядеть и голову вытянул как гусенок. В руках гостя лежала конфета, но какая! За всю жизнь свою Вовка таких не встречал. В голубой обертке с золотом, с чужими буквами, тяжелая, шоколадная. — Это… из-за границы? — слово «заграница» Вовка произнес почтенным шепотом. — Нет, брат. — Хос засмеялся. — Заграницу я еще не видывал. Таллинская, отечественная. Бери, пока даю. Сам съешь или герле подаришь. Я бы и рад себе оставить, да вот зубы ни к черту. Вовка протянул руку и взял заморское чудо аккуратно за край. Благоговейно покрутил ее в руках, и на золотой вязи заиграл свет от тусклой кухонной лампочки. Чиркнула за спиной спичка и потянуло тяжелым дымом. — Что сказать надо? Вовка поднял взор на Хоса и произнес серьезно: — Спасибо. А это трудно? В Таллин попасть? — Вовка вертел подарок, цепко разглядывая каждую деталь. — Трудно искать белых котов в белой комнате, — блеснув зубами, нараспев протянул Хос. — Тем более когда они в ней. А в Таллин, брат, попасть несложно, если знать как. — Все, спать. Завтра школа. Вовка торопливо буркнул что-то неразборчивое в качестве прощания и поспешил выйти из кухни. Мало ли что, вдруг дяде не понравилось, что он подарок взял. — Значит, на Гоголя? Завернешь мне Кудрявую, укорочу тебя на голову. — Да понял я, понял. Вовка лежал в кровати, натянув одеяло на плечи. Голоса все еще проникали в комнату, но уже не так тревожили, скорее, вплетались в полудрему. Под подушкой лежала заветная конфета, и порой Вовка касался ее кончиком пальцев, чтобы удостовериться — настоящая, не пропадет. — Слышал, собаки до Черепов теперь не ездят. Как в этом году добираться будем — непонятно. — Я не еду. — Ты чего?! Ты знаешь, кто там будет? Да все там будут, вся урла! И сибирские, и с Харькова, все в этом году… Пропустить такое? Вовка как наяву видел, что дядя качает головой, стряхивая пепел в банку из-под сгущенки: — Не могу. На мне ребенок.