О камелии и её защитнике

      Тома резко вскочил с постели, жадно вдыхая прохладный воздух, обжигающий лёгкие. Слёзы неконтролируемым потоком бежали по щекам, в горле стоял комок боли, который Тома едва мог сдержать.       За окном только начинал заниматься рассвет, едва заметная бледно-розовая полоска показалась на горизонте. Имение Камисато ещё крепко спало, даже прислуга ещё не поднялась, чтобы начать приводить дом в порядок. Тома крепко сжал одеяло, наблюдая, как капли медленно и тихо падают с карниза. Колотившееся в груди сердце заглушало даже первое пение птиц, которые оповещали о начале нового дня.       Год. Уже год минул с тех пор, как погиб Аято. Тома не смог сдержать слёз и разрыдался, сдерживая стенания боли.       Сердце разрывалось на части, норовя вырваться из груди. Воздуха не хватало, и Тома едва слышно всхлипывал. Его крупно трясло, но никто не мог его успокоить.       Больше никто не мог.       Тома скучал по его спокойному голосу, по уверенным, но нежным прикосновениям и поцелуям, крепким объятиям, что согревали даже в самые холодные ночи. Скучал по тем временам, когда он мог подойти к Аято и, выслушивая его ворчание на глупых и порой бесполезных представителей Трикомиссии, сделать ему массаж, заварить свежий чай и мягко поцеловать, усмирив бушевавшего зверя.       И каждый раз, когда Аято приходил к нему во сне, он не мог сдержать своих чувств.       Тома утыкался ему в плечо и, всхлипывая, извинялся. Он винил себя за то, что не смог прийти раньше, что не остался рядом с Аято, когда должен был, что не настоял на своём и отпустил его лично разбираться с тем, кто пошёл против клана Камисато.       Но Аято не винил его. Никогда не винил. Он лишь крепко прижимал Тому к себе и мягко поглаживал его волосы, тихо шепча слова утешения. Нежно целовал его, словно стараясь принять все переживания на себя. Но сердце Томы ныло, и боль рвалась наружу.       И каждый раз, просыпаясь с мокрым от слёз лицом, Тома заходился в истерике. Ему хотелось кричать, неизвестная доселе жажда крови обуревала его душу. Боль от потери любимого человека, обида, острое чувство собственной неполноценности и вина накрывали Тому с головой, и он погружался в тёмный омут всё глубже и глубже.       И никто больше не мог его вытянуть.