Начни ещё раз

Утро наступает, по ощущениям, мгновенно. Эико сладко подтягивается, хрустя суставами запястий, но стоит открыть глаза — хорошее настроение смывает воспоминаниями о вчерашнем вечере. Фиолетово-синие отпечатки чужих пальцев не дадут забыть произошедшее еще минимум неделю. Помня, что засыпала не в одиночестве, она поворачивает голову, но обнаруживает, что по соседству уже отсутствует второй футон. Из-за чуткого сна остается только гадать, как она не услышала, когда он ушёл? — Изуна, тебя найти не так уж и просто даже в пределах одного дома, — шутливо окликает Эико. Подойдя ближе, ей снова становится неловко — она давно не ребенок и это не первый полуобнаженный мужчина, которого она видит. Но именно новый помощник по хозяйству заставляет её краснеть. От каждого движения литые мышцы перекатываются под светлой кожей, блестящей от пота, и приковывают к себе взгляд. Фраза «Можно вечно смотреть на то, как кто-то работает» приобретает совсем иной смысл. — На рынок нужно сходить, — Эико отворачивается, а настроение ещё сильнее скатывается в пропасть — почему она себе кажется такой несуразной рядом с ним? Такое ощущение, будто это она в гостях у Изуны, а теперь ещё и мешает ему работать. — Пойдешь со мной? В городе оказывается больше народу, чем обычно — новые лица явно принадлежат плотникам и шиноби, начавшим активное восстановление после войны. С интересом разглядывая банданы с разными знаками скрытых деревень, Эико абсолютно упускает из виду, как с каждым шагом всё сильнее напрягается её спутник. — Не люблю шиноби, — ни к кому не обращаясь, просто констатирует факт. Рядом идущий Учиха внутри весь подбирается, стараясь и не упустить из виду окружение, и понять, что именно имеет ввиду Эико. — Мой младший брат погиб под завалами замка Танзаку — были разборки шиноби, они совсем не думали об обычных мирных жителях. Я только на третьи сутки смогла раскопать его тело. — И что ты сделала? — не сдерживается от вопроса Учиха. Он знает, какого это — терять родных. В конце концов, смерть его брата — стала началом конца и для него. — А что я могла сделать? — грустно усмехается. — Я много плакала, потом злилась, потом опять плакала. Меня только успокаивала мысль, что родители давно погибли и не застали смерть своего сына. — А потом? Когда перестала плакать? — непривычно активно поддерживает тему, искренне любопытствуя — как она вышла из этого состояния? — Наверное, я не перестала, — отвечает, пожимая плечами. — Но редко позволяю себе проваливаться в эти воспоминания. Просто наступал день за днем, и сквозь печаль я начала больше вспоминать о самом брате, о всём, что с нами было. И эти воспоминания дарили мне тепло. Я ничего не сделала, ведь ничего не вернуло бы его мне. Но тогда я решила, что хочу просто жить и наслаждаться тем, что мне дает жизнь. Чтоб если и на меня обрушился замок, у меня не было сожалений. — И тебе не хотелось отомстить тем шиноби? Ты могла бы нанять в одной из деревень команду по ликвидации. — Конечно мне хотелось отомстить! Но еще больше я хотела жить не местью, а полной жизнью. Эико не замечает, как её долго сканируют взглядом. Она не хотела вспоминать, но слова сами вылезли из неё, будто рядом с Изуной она могла позволить себе откровения. — Прости, что нагрузила этой историей, — пытается отмахнуться она, но внезапно её хватают за больное запястье и дергают прочь с главной улицы в примыкающий переулок. — Что ты делаешь?! — успевает она пискнуть. Неужели её болтовня могла так задеть его? Она сказала что-то не то? Никто из прохожих, кажется, не обращает внимания, что девушку грубо заталкивают в тень домов. Внутри вновь поднимается вчерашний страх. Но вчера был незнакомец, от него она могла ожидать чего-угодно. Но Изуна, он же не… А, что, собственно, она о нём знает? Ведь если вспомнить, даже имя «Изуна» не его, он просто сказал к себе так обращаться. Эико не знает ни кто он, не откуда. Почему он лежал без сознания в лесу? По затылку бегут мурашки, а руки моментально холодеют. Неужели она обманывала сама себя и зря пустила Изуну в свой дом, свою жизнь? Глядя на непроницаемое лицо с крепко сжатой челюстью, Эико чувствует неровную поверхность кирпичей, впивающихся ей в спину. Изуна ощутимо прижимается к ней всем телом, лишая легкие воздуха. Но тогда почему он ещё ночью спокойно охранял её сон? Эико предпринимает попытку выдернуть одну руку из крепкой хватки, но взамен её обе руки прижимают над головой к стене. Непроглядно черные глаза завораживающе смотрят в её напуганные, и кажется, будто время замедляется. — Что ты… — не успевает она вновь задать вопрос, как лицо напротив резко приближается и её губы накрывают чужие. Потрясенная, Эико замирает на месте. В голову лезут самые неподходящие мысли — наверное, больше она ни за что не посмотрит на то, как он работает без рубахи. Думает, что его длинная челка так некстати щекочет ключицы — хочется зачесать её назад, чтобы не отвлекала. Поцелуй не перерастает во что-то большее — остается сухим прикосновением губ. И когда первый шок проходит, Эико открывает зажмуренные веки, чтобы попасть в ловушку глаз напротив. И это её отрезвляет, напитывает злостью от непонимания. Да что он делает, в самом-то деле! — Видишь, даже в Танзаку все празднуют, а ты отказываешься пойти со мной на свидание! — раздается возглас у самого переулка. И Эико понимает, что это один из тех шиноби, что сегодня прибыли в их город. Мужчина её отпускает спустя несколько секунд, как только у них больше нет свидетелей. — Я приношу свои извинения, — опустив голову, сухо говорит он, отойдя от девушки к противоположной стене, чтобы дать ей больше свободного пространства. Эико молчит. Всё произошло так быстро, что ей требуется несколько долгих минут, чтобы утихомирить выпрыгивающее сердце. И всё же, зря она так испугалась, думает Эико. Может она ничего о нем не знает, но её ощущения, что она может ему верить — не могли её подвести. — Это из-за них? — Что? — явно не ожидавший такого первого вопроса, Учиха вскидывает удивленное лицо. — Из-за тех шиноби. Ты не хотел, чтобы они тебя узнали, верно? — она и так знает, что это правда. Из-за собственных мыслей она не придала внимания, но её сопровождающий явно был напряжен сегодня больше, чем обычно, стоило им выйти на улицу. — Да, — спустя бесконечные секунды напряженного молчания — она заслужила немного честности. — Ладно, — вздыхает Эико, задумываясь. Она поправляет свое нежно-фиалковое кимоно и с распрямленными плечами выходит на главную улицу. — Расскажешь, когда сможешь. — И тебе не интересно? — не сдерживается Мадара от вопроса. Не такой реакции он ожидал. Любая нормальная девушка должна была сначала ударить его и оскорбиться, а потом вытрясти всю душу расспросами. — О, я хочу этого чуть-ли не больше всего на свете! — в сердцах отвечает она. — Но ведь были же причины, почему ты до сих пор молчишь. Значит, ещё не время. Только, скажи, ты ведь не какой-то преступник? Типа вора или насильника? Мадаре хочется расхохотаться и расплакаться одновременно — не может же он сказать, что является одним из самых величайших преступников за всю историю шиноби? — Нет, я точно не вор и не насильник, — уклончиво отвечает он. Какая ирония. Знай она правду, предпочла бы, чтобы это всё же был вор и насильник. Но точно не Учиха Мадара. Она не смотрит больше в его сторону, пока они скупаются на рынке, и даже не рассказывает ни одной глупой истории, которые ничего не значат, но отлично разбавляют время. Эико прикладывает все силы, чтобы оставаться невозмутимой. Но как самой себе объяснить, что она испытала самое настоящее разочарование, когда его поцелуй оказался лишь прикрытием, — она не знает. Весь день проведя в легкой нервозности, Эико с трудом дожидается вечера, чтобы принять, наконец, в полном одиночестве и спокойствии ванну. Полностью расслабившись, она накидывает легкий халат, оставляя волосы распущенными свободно сохнуть, и открывает дверь в коридор, не ожидая ещё кого-либо увидеть сегодня. — Изуна? — Поможешь? — мужчина протягивает ножницы и ей требуется несколько мгновений, чтобы понять, что он имеет ввиду. Усадив его перед зеркалом, она с осторожностью трогает жесткие черные волосы — длиннее, чем у неё. — И как коротко? — Без разницы. Можно было бы мстительно обкорнать по самые уши — будет знать, как пугать её. Но Эико не решается. Она начинает остригать пряди, оставляя длину по лопатки. — Однажды ко мне обращались «Дара», — внезапно нарушает «Изуна» монотонное почикивание прибора. Эико останавливается на середине движения и, стараясь в зеркале рассмотреть лицо мужчины, расплывается в улыбке. Это же самая настоящая детская кличка! И смущение в изломе бровей её подопечного — явное тому подтверждение. Неужели он так пытается исправить сегодняшний день, что даже позволил ей узнать эту кличку? А она уверена, что, когда к нему и правда так обращались, это «Дара» вызывало только раздражение. — Дара, да? Это же сокращение? — ловя игривое настроение, Эико возвращается к стрижке. — И как это звучало? Дара-кун? О, нет, я знаю! Дара-чан! Я уверена, что это было именно так, да, Дара-чан? — невинно улыбаясь, она вновь смотрит в отражение зеркала и ловит мрачный взгляд. — Я поняла-поняла, никаких –чан. И всё же. К новому имени Дары привыкнуть будет легко — оно больше ему подходит, чем Изуна. Но есть кое-что более важное. Он не просто так решил отрезать волосы — это довольно яркая опознавательная черта. И те, от кого он пытался скрыться. В такое время от победителей войны прячутся только те, кто был по другую сторону. Размышляя, Эико следит, чтобы ничего в ней не выдало волнения. Заканчивает стричь она уже полностью уверенная, что человек перед ней — шиноби. И бился он против Объединённой Армии Шиноби. Но меняет ли это что-то для неё?

***

Сидя около открытых сёдзе, Мадара чувствует себя некомфортно. Ночь во всю правит на улице, обволакивая тишиной. Нужно было оставить всё, как есть. Но нет, ему понадобилось сказать ей ту самую глупую кличку, что так любил Хаширама в их детстве, в те времена, когда они еще могли быть беспечными детьми. Она никогда ему не нравилась, но это единственное, что пришло ему в голову, когда он понял, что больше не хочет, чтобы Эико называла его именем брата. Сегодняшний день вообще оказался для него переворачивающим многое в голове. Эико со своим отношением к жизни — это что-то противоположное тому, как он прожил все свои года. Он всегда был зацикливающимся, не умеющим отпускать. Категоричным и жестким. Его таким лепил собственный клан и обстоятельства. И он никогда не задумывался, что в бесконечной погоне упускал что-то тоже важное, но более светлое. Он никогда не пробовал видеть счастья в простых вещах, в мелочах. А эта девушка почему-то смогла. Справилась с потерей брата и родителей, не озлобилась на шиноби и весь мир заодно. В бесконечной погоне за силой, властью и справедливостью для себя, он упустил что-то важное. Словно выискивая луну, забыл, что есть миллиарды ярких звезд. Возможно его глаза с самого начала были не так хороши. Чувствуя, что наконец с его плеч был снят весь груз столетней ответственности, что он сам на себя взвалил, Мадара понимает, что он и правда погиб на том поле боя. Ведь как объяснить, что сейчас ему для полноты жизни хватает чувства, что он полезен просто в мелочах, таких, как срубка старых деревьев? Что покой ему приносит молчаливое чаепитие с Эико, которая не перестает заваривать ему лечебные травы в безумных пропорциях? И старая гостиница воспринимается домом, куда ему хочется возвращаться. Ему хочется наконец остановиться и просто пожить.

***

— Я до конца недели не буду выходить на работу, пока не сойдут синяки, — между нарезанием лука, сообщает Эико. Мадара невольно бросает косой взгляд на запястья и про себя чертыхается — не нужно было вчера так бездумно хватать её за уже травмированные места. Синяки стали ещё чернее. Он никак не комментирует и не извиняется за свой поступок повторно, чтобы лишний раз не напоминать о случившемся. Но, тем не менее, мозг приносит более интересную мысль, которая, несомненно, его веселит. Можно гордится, ему повезло застать врасплох гейшу и украсть её поцелуй. Хаширама обзавидовался бы. — Я тут предположила, — нарезая морковку тонкими кружочками, как-бы между прочим, вновь заговаривает Эико. Мадара не предвидит ничего, что могло бы выбить почву из-под ног. — В общем, я пришла к выводу, что ты был шиноби. Именно поэтому я тебя и нашла без сознания в лесу, а вчера ты так отреагировал на тех людей. И очень зря, что он ждал обычной болтовни ни о чем, а не готовился к худшему. — Я никому не скажу, — Эико заглядывает ему в лицо со всем пониманием. Если бы она только знала… — Если ты скрываешься, потому, что в войне был на другой стороне — я буду молчать. Я знаю, нет, чувствую, что ты хороший человек. Мадара молчит, не имея сил подобрать слова. Совесть где-то глубоко мерзко хихикает — он настоящий монстр, а эта дурочка говорит, что хороший. Она просто ничего не знает, а он не находит в себе силы признаться, чтобы навсегда потерять направленный на него чистый взгляд. Может же он позволить себе, чтобы хоть кто-то видел в нём — нет, не Учиха Мадару, — а обычного Дару. Эико не может не отметить, как вся аура темнеет вокруг её помощника. Желание полностью понять этого мужчину, кто он, это желание крепнет в ней с каждым днём, а его поведение лишь подливает масла в огонь. И его реакция лишь подтверждает, что она не ошиблась. Но он молчит. И хоть она обещала подождать, пока он расскажет, любопытство чешется под самой кожей. Ей становится почти жизненно необходимым вынудить его раскрыться перед ней. Задумчиво переведя взгляд на наточенный нож в своей руке, Эико сглатывает вязкую слюну и, полностью уверенная в своих догадках, про себя помолившись, зовет: — Эй, Дара, — и бросает. Она не может поверить, что решилась на… что бросила в человека нож острием вперед. Расширенными от ужаса глазами Эико как в замедленной съемке смотрит, как нож летит как никогда ровно в цель — в грудь мужчине. Её сердце почти останавливается от ужаса, когда происходит то, на что она уже не надеялась. Слитным, словно отработанным годами движением, мужчина отклоняется в сторону буквально на несколько сантиметров и ловит за рукоять нож левой рукой. Он даже не смотрит на возможно орудие убийства. Взгляд его тяжелый, впивающийся в побледневшее лицо Эико. — Эм, — пытается натянуть неловкую улыбку девушка, но и сама испытывает облегчение, что её авантюра удалась. И она не зарезала Дару. — Это впечатляет. — Зачем ты это сделала? — сухим низким тоном, спрашивает он уточняюще, даже не подозревая, что своим суровым видом накаляет воздух вокруг. — Хотела убедиться, — чуть тише отвечает Эико. Ну вот почему она не подумала чуть дольше одной секунды? А если бы он не увернулся? Она бы никогда себе не простила. — Убедилась? — Да, — кивает она. Нет, он не мог не увернуться. Все его движения, взгляды — всё это буквально кричит о скрываемой мощи. Такой человек не мог оказаться обычным гражданским. — И многих ты так проверяешь — бросая в них режущие предметы? — Боги, нет, конечно! — понимая, что нужно срочно исправлять ситуацию, Эико подходит ближе, пряча нервозность за частым дыханием. — Я не хотела причинить тебе вред, просто… Я просто хотела заставить тебя раскрыться. — Ты хотела заставить меня признаться и поэтому кинула нож? — в вопросе явно слышится «Ты нормальная?», но в противовес всему, на губах у Мадары появляется намек на улыбку — она определенно сумасшедшая. Но он бы больше был разочарован, если бы попал под крышу к кому-то действительно здравому. Вопреки всему, её поступок заставляет его чувствовать себя живее. — А как же твои слова, что подождешь, пока я расскажу? — Ну, теперь точно можешь ничего не говорить, — краснея под испытующим взглядом, пойманная на слове, Эико пытается успокоить заполошно бьющееся сердце, бегая взглядом от глубоких глаз к тени безумной улыбки. — Прости? — Хм, — Мадара подходит ближе и убирает прядь волос девушке за ухо, вкладывая в её руку нож. И от этого мурашки пробегают вдоль позвонка. — Прощаю.