Байки с рубежа

      I

      

      Больных оставляли на болоте, повторял Мадара, ни разу не прерывая своих движений во время рассказа. Наматывая кетгут [1] на древко веера, он покусывал обтрёпанный конец и отплёвывался от прогорклого вкуса. Родившимся зимой младенцам приходилось легче, чем остальным, — они погибали сразу.              — Но я не погиб, — заметил Изуна.       — Нет, — согласился Мадара, — не погиб.       — Потому что ты спас меня.       — Потому что я спас тебя.              Иногда, когда вопли Мадары по ночам становились невыносимыми, Изуна задавался вопросом, не выл ли он сам когда-то так же, оказавшись один в лиловых топях и плача столь истошно, что старшему мальчику в ночном дозоре ничего не оставалось, как вернуть его обратно и откармливать козьим молоком и печёными яблоками до тех пор, пока он не стал слишком взрослым для того, чтобы оставлять на погибель. Изуна пытался отплатить, как только мог. Желудок Мадары больше не справлялся с яблоками, но справлялся с молоком, так что Изуна приносил его вёдрами. Однажды утром, когда Мадара жестом отказывается даже от молока, Изуна отставляет котелок в сторону, открывает глаза навстречу закрытым глазам брата и принимается плести гендзюцу, как тот его учил. Один день уходит на то, чтобы заложить основу иллюзии столь тщательно и коварно, чтобы измученный болью Мадара не заметил подмены. Другой — на то, чтобы широкими мазками чакры нарисовать сцены, которые он хочет разыграть. К тому времени, когда третий день заканчивается, а семьдесят второй час подходит к концу, внутри иллюзии Изуна вырывает собственные глаза и кладёт на блюдце у постели Мадары. Пока брат кричит, он опускает за собой полог шатра и слушает, как в мире Цукуёми его образ хнычет от боли, а Мадара заходится в надрывных «нет, нет», затем повязывает на руку белый платок и уходит через то самое болото с его бескрайними лиловыми просторами. Ветер гонит туман с гор Страны Воды и дразнит его сапоги; Изуна поднимается мимо выступов скал и криво сложенного костра, где сжигали кости больных детей. Слышит крики людей, которые делят добычу последнего набега. Он бредёт, как фантом, пока не видит перед собой лес, и когда с деревьев бесшумно спрыгивают Сенджу в красных доспехах со стрелами на изготовку, то достаёт кунай и бросает на землю, вытягивая вперёд руку с белым платком.              — Пару слов с вашим предводителем, если соизволите, — говорит он.              Шаринган вращается, поддерживая гендзюцу. В паутине чакры, которой он оплёл палатку больного, Изуна видит, как брат раскачивается взад-вперёд; боль на мгновение отступает под натиском того, что тот считает правдой.       

***

      Перемирие — это академический запах пергамента и церемониальных чернил. Девушка из Узушиогакуре с холодными голубыми глазами молча наблюдает, как он вписывает своё имя и ставит сургучную печать Учиха рядом с печатью Сенджу. Хаширама берёт его руку в свои. На протяжении всего процесса звучит мало слов; всё происходит в гнетущей тишине, словно в любой момент один из них передумать, и глянцевый блеск печатей даст трещину. В лагерь Учиха Изуна возвращается с руками, полными знаков доброй воли. Свежие фрукты, плотная и чистая ткань, целебные травы, выращенные самим предводителем Сенджу, чтобы сделать припарку для брата.              К утру Цукуёми заканчивается, и свет полностью исчезает из глаз Мадары. Он слишком потрясён, чтобы протестовать, когда его укладывают в паланкин. Изуна в последний раз проходит по болоту, через занавеску держа брата за руку, и чувствует на своей ладони ногти Мадары, цепкие и злые, но уже неспособные причинить боль. Он видит, как с деревьев развевается знамя Сенджу, а перед ними строятся Учиха в синей одежде, без доспехов и оружия; сопротивляться и скалиться у них больше нет сил. Слепота Мадары вытеснила злость из всех них, оставив только горечь.              Изуна знает, что за содеянное придётся заплатить. Возможно, это будет пузырёк с ядом, похожим на густую плёнку козьего молока, а возможно снова лиловые болота с их призраками умирающих детей. Но когда он помогает стопам Мадары коснуться земли, то больше не боится мести клана. Когда его пальцы покидают запястье Мадары, он встречает взгляд беловолосого Сенджу, наблюдающего за ним с неприкрытым любопытством. В тот вечер за кружкой рисового эля он рассказывает ему, что сделал с Цукуёми, и Сенджу Тобирама хохочет над исповедью, пока Изуна не начинает чувствовать, что тоже может смеяться, — лишь кривоватая усмешка, замена хохоту.              — Вот так история, — усмехается Тобирама. — Ты обвёл его вокруг пальца, чтобы заключить мирный договор!              Изуна подбрасывает ещё одно полено в огонь. По другую сторону дороги Мадара восстанавливает силы на отборной баранине и тушёных овощах; после изнурительной борьбы с болезнью наступает слепота, но больше нет боли. И никогда не будет.              — Нет, — возражает Изуна. — Я спас его.              И Тобирама, к его удивлению, ударяет кружкой о его кружку:              — Что верно, то верно. Ведь действительно спас, а?

II

      Только за первый месяц Мадара предпринимает ровно шестнадцать попыток сбежать. Когда семнадцатая заканчивается неудачной попыткой скрыться от дозорных Сенджу через дыру во флигеле, Хаширама понимает, что победил. В этот вечер он устраивает официальные торжества по случаю инаугурации Конохи, и все очень стараются не попадаться Мадаре на пути.              Восемнадцатая попытка происходит примерно через месяц, когда Мадара, несмотря на незрячие глаза, придумывает, как накладывать гендзюцу, но ошибается в расчётах и случайно делает буншина на два дюйма выше собственного роста.              — Это было идеальное дзюцу, — рычит он, когда брат беспечно тащит его обратно, попутно разглагольствуя о том, как он рад, что они могут возобновить ежедневные тренировки. Хаширама решительно не смотрит на него, но когда Изуна ловит его взгляд, то не может сдержаться и разражается хохотом. В ответ Мадара поджигает его рубашку, считая своей личной победой то факт, что пламя охватывает только одежду Сенджу.              — Это был идеальный буншин, — всё ещё бормочет Мадара три часа спустя, слоняясь вокруг рабочего стола Хаширамы и в целом причиняя неудобства. — Форма, композиция, всё безупречно.              — Нет, если хочешь знать, — возражает Хаширама. — Твой брат смог заметить разницу, как и я.              Мадара вскидывает голову. Даже сквозь покрытые поволокой белого радужки Хаширама улавливает испепеляющий жар его взгляда. Они так и стоят, неотрывно уставившись друг на друга. Хашираму одолевает разочарование. Как будто бы душа за этим взглядом заперта в клетке, напряжённая и загнанная в угол, ломающаяся под тяжестью своей слепоты, пока, наконец, ярость не обращается внутрь, прячась от остального мира. Хаширама открывает рот, чтобы что-то сказать, и останавливается. В конце концов он впервые в жизни лжёт:              — Это ничего не значит…              Мадара протягивает руку, проводит по столешнице и нарочно опрокидывает чернильницу.       

***

      В течение следующих недель Хашираму просят позировать для изваяния на горе. Толком не понимая, что делает, тот прибывает в комплекс Учиха и путается в словах, а Изуна улыбается и выпроваживает брата вместе с ним. Они стоят неподвижно, пока скульптор осторожно прикасается к их лицам. За то время, пока делается гипсовый слепок, горячий воск скользит по их щекам, словно слёзы. Под пальцами мастера образы принимают форму, сначала податливую и пластичную, а затем более жёсткую, тронутую той монументальностью, что свойственна легендам. После отливки Хаширама берёт запястье Мадары и осторожно проводит по гипсу. Пальцы Мадары скользят по скулам, ненадолго останавливаются на глазах, пробегают по рту и заканчивают презрительным ощупыванием подбородка.              — Эта штука точно передаёт сходство? — спрашивает он.              — Не знаю, — отвечает Хаширама, чувствуя себя глупо. — Сам скажи.              Без предупреждения Мадара поворачивается к нему и прикладывает ладонь к щеке. Оценивающее и бесстрастное, прикосновение скользит вниз, как тепло от далёкого костра. Лицо Хаширамы делается горячим. Мадара улыбается.              — Сойдёт, — уступает он. — Надеюсь, ты проследишь за работами.       

***

      Во время их совместного вступления в должность Хокаге Мадара надевает повязку на глаза. Он принимает цветы от Яманака и подношение оленины от Нара и выглядит оскорблённым, когда широкополая шляпа не подходит ему по размеру. Хаширама произносит речь, восхваляя необыкновенную прозорливость Учиха Изуны и лидерские способности его брата, а Мадара в свою очередь сухо повествует о новой эре и грядущих днях, о конце поселения и начале деревни.              — Мир меняется, — подытоживает он. — Мы все несём на себе отпечаток перемен.              На празднике в тот вечер Хаширама чувствует, как одинаковый жар касается их лиц. Мадара сидит рядом, отвернувшись, словно бы наблюдая за танцующими вокруг костров. Хаширама видит, как Шаринган Изуны с любопытством вращается в такт подскокам Тобирамы. Наконец младший Учиха начинает танцевать сам, подражая движениям с безупречной грацией, а юная кузина Хаширамы, Тока, робко присоединяется к нему. Хаширама смеётся; Мадара ничего не говорит, лишь прислушивается к смеху и настойчиво теребит руками шляпу на коленях.              — Хочешь посмотреть, как получились изваяния? — неожиданно спрашивает Хаширама.              Мадара колеблется, затем безразлично кивает.              В свете костра лики на горе кажутся странными и запретными. Камень изношен и нагрет, и Хаширама заталкивает Мадару в глубокую расселину, образованную их высеченными скулами. Изгиб резного подбородка выполнен с математической точностью, но изваяние даже отдалённо не отражает того, как откидывается назад подбородок самого Мадары, как плетьми повисают концы его глазных повязок. Одной рукой упираясь в скалу, Хаширама целует его, пока плечи Мадары не становятся податливыми, словно воск. Под юкатой тело старого врага кажется живым и настоящим. Долгие годы он был злобной формой, видимой сквозь дымку, а в прикосновении он кажется душой, впервые ставшей осязаемой. Они раскачиваются против скалы; церемониальные бусины на краях их одеяний щёлкают друг о друга, — ритмичное постукивание резца скульптора, клацанье ногтей Мадары, пытающегося ухватиться за самую мягкую часть уступа, — и когда, наконец, тугой узел развязывается, а колени слабеют, их история доиграна до конца. Хаширама проводит большим пальцем по трепещущим за повязкой ресницам и думает, что пейзаж их деревни абсолютно безупречен.       

***