Есть времена, где солнце - смертный грех

Море. Море волнуется за окном каюты. Синее, но не как небо и чьи-то глаза, а как цветы цикория. Кажется, такой цвет еще называют «ультрамарин». — «Марино» — это означает «морской», — с полуулыбкой говорит Эрвин, сидя на своей койке у самого окна и касаясь кончиками пальцев нижней части его округлой рамы. — Оно и вправду такого цвета… Так радуются дети. Так радуются солдаты. Радуются те, кому радости жизни в новинку. Эрвин поднимается с места, неловко взмахивает целой рукой. — Никак не привыкну, — бормочет он, ловя баланс на покачивающейся палубе — и ловко добираясь до койки Леви. — Знаешь, я бы хотел спуститься под воду. — И что ты ожидаешь там увидеть? — Не знаю, — Эрвин улыбается беспечной улыбкой и падает на край чужой кровати. Упирается рукой в стену, чтобы не завалиться навзничь, извиняется с полусмешком. — Ну и качает нас… — Как бы не было шторма. — Нет, небо ясное… Просто ветер, — Эрвин даже отсюда оборачивается к окну. Там незыблемая голубизна небосвода ныряет в лазурную — ультрамариновую — неспокойную волну. Или волна карабкается на небо? Это как посмотреть. — Ты хочешь знать, что я ожидаю увидеть? Эрвин задумчиво постукивает пальцами по колену Леви под одеялом. — Я ведь читал тебе морские атласы там, на Парадизе, — наконец выдыхает он, будто мог забыть то, чем так болело его сердце. Нет, он бы никогда этого не забыл. Об этом мог забыть только Леви… — О подводных деревьях молочного и розового цвета, подобных разлапистым оленьим рогам. О цветных, шевелящих сотнями пальцев актиниях. О пестрых рыбках на мелководье и о сверкающих серебристых рыбинах, выныривающих из воды в тучах ослепительных брызг. О китах, огромных, как корабли, что изгибают замшелые спины и выдахают водяные фонтаны. О воздушных медузах с плывущей по волнам бахромой из щупалец — дымчато-серых, нежно-голубых, сахарно-розовых… Он говорит и говорит, и его мечты встают перед глазами, как хрустальные замки из сказок. Он говорит — и за его мечтой хочется идти. За блеском глаз, когда их пасмурная хмурость рассеивается, уступая место сверкающей синеве. За мягким, текучим в такие моменты голосом. За жестами рук. За его счастьем — таким редким и оттого таким ценным. Его тоска по морю — детская тоска по чуду и взрослая тоска по свободе… Леви готов был отдать всего себя, чтобы подарить ему эту его мечту. А теперь он сжимает пальцы здоровой руки на покрывале и открывает единственный, не стянутый бинтом глаз. В его каюте только одна кровать. В его каюте только он один.