Есть времена, где солнце - смертный грех

Тела белеют в утренних сумерках на разворошенных простынях — близость они могут себе позволить только после того, как разберутся со всеми отчетами, рапортами и письмами. Ближе к утру. Часу в третьем-четвертом. Если останутся силы. В этот вечер остались. — Шрамы тебе не идут, — Райвель сдувает со лба темную прядку. — Они никому не идут. — Меня они не испортят, — хмыкает Райвель. — А тебя — да. Помолчав немного, она нехотя поясняет: — Потому что есть, что портить. Эрубин, чуть отвернувшись, смеется в уголок подушки. — Так это был комплимент… — Вот еще. Райвель щекой лежит на чужом плече. Она кожей чувствует шрам — бугристый, холодный. Мысль щелкает в ней, как кнут. Она резко садится на кровати, поджарая, гибкая… тоже окутанная вуалью шрамов. И сверху вниз смотри на обнаженную Эрубин. Ничуть не смущаясь, та с полуулыбкой закидывает руку за голову, мол, любуйся, если хочется. Многие шрамы у них одни на двоих — общие на всю Разведку. Разбитые колени. Кожа на них будто обварена в кипятке и уже никогда не станет гладкой и розовой, как у придворных дам. Это от того, что при полетах на УПМ часто приходитя приземляться грубо, прибиваясь тяжестью собтвенного тела к земле, или к стене, или к стволам деревьев. Кроме коленей страдают еще ладони, иногда — больше у новичков — локти. Райвель наклоняется и касается губами чужой коленки. Шрамы ее не пугают. Ничуть. Но… Широкие розовые ленты на груди, бедрах, талии и плечах. Если сорвешься и упадешь, если повиснешь на тросах всем телом, да еще с инерцией от падения, то ремни вопьются в кожу со всей силы. Кожа лопнет, не выдержав давления. Разойдется на маленькие кровящие молнии. И, может быть, никогда не заживет полностью. Райвель ведет по ним пальцами, Эрубин прикрывает глаза и откидывает голову на подушку. Пшеничные волосы, ровно такой длины, чтобы можно было собрать в приличную прическу, от этого жеста сбиваются еще сильнее. — Ты что-нибудь чувствуешь? — Райвель слегка нажимает на розовую полоску, идущую аккурат над полусферами чужой груди. — Я чувствую, какие у тебя теплые руки, — Эрубин ловит ее запястье, подносит к своим губам и целует — ласково, долго, глядя поверх неловко подогнутых пальцев прямо в глаза. Ее взгляд лукавый и нежный. Сердце в груди — где-то под точно таким же, от ремня, шрамом, — пропускает удар. Эрубин прекрасна. С шрамами или без — она восхитительно сложена, у нее длинные стройные ноги, плавная линия бедер, тонкая талия и высокая грудь. Узлы мышц только добавляют ее фигуре хищной, как у крупных кошек, пластичности. И в ее голубых глазах нет ни усталости, ни ожесточения — только безбрежная мечта, и страсть к жизни, и — теплыми искорками, — любовь. Но шрамы… Шрамы бесчувственны. Эрубин не ощущает ни поцелуев, ни касаний шершавых подушечек в этих местах, а меж тем — на ее теле не так уж и много живых мест. Она притворно вздрагивает, красиво закатывает глаза, когда Райвель ее целует и гладит. Но не чувствует ничего. От ее тела будто отделяют участки, способные принимать нежность, проводить удовольствие — от чужих рук до ее нервов. Будто от нее откусывают по кусочку на каждой вылазке. Будто заранее отнимают ей жизнь. Райвель ненавидит ее шрамы всем сердцем.