Есть времена, где солнце - смертный грех

Боль ползет прямо из костей, из их ноздреватых осколков, пропарывающих плоть изнутри. Ветер гуляет в рваных ранах, от него мышцы ноют, как зубы под ледяной проточной водой, как готовая лопнуть всеми струнами скрипка. Боль не сидит на месте. Боль растекается он кончиков пальцев до плеча, набрасывает на шею гарроту, вонзается иглами в сердце. Боль выступает на мышцах росой. Кожа мелко подрагивается от этих кровавых всходов, зудит, хочется расчесать ее, разорвать, лопнуть — вытащить засевшие осколки как занозы, отодрать бахрому наверняка отмершей, почерневшей уже плоти… Леви перехватывает его левую руку за миг перед тем, как она схватит пустоту. — Эрвин, — голос звучит устало — даже для него несколько ночей без сна это слишком. — Прекрати. Там нечему болеть. Эрвин переводит на Леви взгляд воспаленных глаз и отчетливо произносит, будто не бредит, а рапортует: — Она гниет там, на полях. Ее надо забрать. Я чувствую, как она разлагается. Леви медленно касается его лба ладонью. Пальцы сильнейшего воина человечетва едва заметно подрагивают. Это первые слова Эрвина с тех пор, как его вернули с той чертовой вылазки. — Ты бредишь. Эрвин не спорит — он вновь проваливается в лихорадочное забытье. Леви поправляет на нем одеяло. А исторгнутая из тела титана рука меж тем продувается ветром, объедается муравьями. И она будет болеть еще долго. Очень долго. Пока не останутся одни кости. Или пока не умрет сам Эрвин.