Есть времена, где солнце - смертный грех

Клятвы — это просто слова. Они не имеют ни силы, ни веса. Они не цепи, сковывающие руки, они не ножи, приставленные к горлу. И все-таки… И все-таки клятвы имеют силу даже бОльшую, чем все путы и угрозы мира вместе взятые. «Вставай», — говорит себе Леви. «Ты обещал ему», — он стискивает от отчаяния зубы. «Ну же!..» Он пытается пошевелить рукой, и чувствует боль в том месте, где некогда были пальцы. Как он будет сжимать клинок? Он пытается покоситься, оглядеться, но все лицо ноет, будто расползается на лоскуты, и горячая боль пульсирует под повязкой на правом глазу. Как он вычислит место, куда нанести удар? Он пытается вспомнить, зачем вообще жил все эти годы после битвы за Шиганшину. Но не может. Ему мучительно стыдно. Как он вообще может о нем вспоминать, если, даже держа эту тварь, Зика, под рукой, не смог исполнить давней клятвы? Он — рухлядь, он — обломки некогда сильного человека. Он болен. Болен телом и болен разумом. Ему бы сейчас отпустить себя. Дать соскользнуть в небытие. Туда, где нет ни боли, ни отчаяния, ни вины. Туда, где будет возможность встретить… Это вряд ли. Туда, где будет возможность хотя бы забыть. Он распахивает здоровый глаз и взглядом выныривает через кроны деревьев к пурпурному, полному мелких звезд небу. Забыть. Забыть о клятве? Забыть о нем? Леви упирается целой рукой в сосновые иголки и медленно садится. Он еще не исполнил клятву. Перед тем, как уйти в темноту, в глухое беспамятство, где не будет ни горестей, ни болезней, он должен сделать кое-что еще.