вечерний этюд

      Воробьи греются на солнце, сидя на каменном торо. Семейство Учиха прячется от жары в доме, потому Сакура и убегает в сад под удобным предлогом. Она поливает цветы в саду свекрови в домашнем кимоно и тканевых перчатках. Но и здесь ей не дают покоя. – Быстро учишься, – раньше Саске не был таким занудным. Впрочем, раньше они не были связаны «семейными узами». – В поливке растений нет ничего сложного. Ей не надо притворяться с Саске. Он знал её и в шесть, и в двенадцать. Закатывал глаза, когда она рыдала, думая, что он умер на их самой первой миссии. Терпел её открытое недовольство, когда он отправился в Деревню Звука двойным агентом. По-доброму усмехнулся, когда вернулся обратно в Коноху, уже повзрослевший. Саске, как и Наруто, часть её юности. Но никто из них и предположить не мог, что дружба закончится браком с его старшим братом. Саске был уверен, она откажется, не поступится гордостью и самоуважением. Только вот жизни угрожало не острое лезвие куная, а реальность иного рода, о которой почему-то мало кто говорил. Смерть приносило не только оружие, но и бедность. – Думал, подобие госпожи Учиха из тебя не получится, – он каждый день наблюдает за тем, как Сакура перекраивает свой нрав петлеобразными стежками. – Учитель хороший, – Сакура заканчивает с поливкой и переходит к появившимся сорнякам. Их не так много, но лучше избавиться, пока они не пустили корни. – Будешь так стоять, воробьев мне распугаешь, Саске. – Даже отчитываешь так же. – Разве от меня не этого ждут? Стать второй Микото Учиха? Сакура ненавидит возиться с цветами, туго завязанный оби, заколки в волосах, смотреть в пол и фальшивые улыбки. – Твоя правда. Но и выбор был твой, – есть в этом что-то от его брата. – Ты здесь для чего? Свое презрение высказать? О уязвленной гордости клана поговорить? Или снова считаешь, что имеешь право осуждать меня? – оно выходит с присущим учиховским раздражением, но харуновской честности намного больше. Сакура недовольно хмурит брови, хотя в глубине души не очень-то и зла на него. – Всё сразу, – Сакура считает его осуждение вполне заслуженным, а все равно задевает. – Одно мое слово – и тебя выкинут отсюда. – Уверен? – подавлять дрожь и панику для неё как дышать. – Я лишь делаю то, что мне позволено. Смотря каждый день на красивые пейзажи, глаз замыливается. Вот и Учиха такие же. Наскучивший прекрасный вид из окна. От их холодной красоты внутри ничего не откликается, но когда лицо Саске уродливо кривится – это так приятно. – Что значит, позволено? – Спроси своего брата, – она пожимает плечами и возвращается к сорнякам, которым не место рядом с черными тюльпанами. Совсем скоро их увядшие листья будут бережно храниться свекровью до следующей посадки осенью. – Если не боишься. Без сомнений поступок Сакуры Саске расценивает личным оскорблением. За своей пассивной агрессией он прячет истинное положение вещей. В этой семье к нему прислушиваются так же часто, как к Сакуре, но она не собирается быть его грушей для битья. По крайней мере, когда нет свидетелей. Сакура снимает перчатки и поправляет оби. В её движениях наконец изящество, которого добивалась все это время свекровь. – На сколько тебя хватит, Сакура? – на этот раз у него нет намерений задеть. – Сейчас мать терпит отсутствие наследника, но пройдет время – относиться к тебе будут еще хуже. – Знаю, – бессмысленный протест, впрочем, как и попытки казаться, а не являться молодой госпожой Учиха. – Знаешь? Тогда перестань быть такой наивной и начни задаваться правильными вопросами. Сакура устало прикрывает веки и молча соглашается. У неё нет сил бороться.

***

      Во времена Первого Хокаге получить футон считалось роскошным подарком. Для Сакуры же роскошью было иметь комнату, не говоря уже о футоне. До её восемнадцати лет они жили в подвале: уютном и компактном, если говорить о хорошем; но не проветриваемом и сыром, если забыть о том позитивном малом. Большую часть времени Сакура проводила на тренировках и миссиях, так что унылая жизнь в подвале тревожила меньше, чем если бы она пошла по стопам родителей, работая на рисовых полях. Когда помимо командных миссий к окладу Сакуры прибавилось смен в госпитале, они переехали в условия получше. Только вот её стараний хватило лишь на переезд в скромный спальный район; остальная часть доходов семьи Харуно уходила на выплату долгов. Если в восемнадцать Сакура еще тешила себя надеждой, что ей по силам преодолеть многолетнюю тяжбу, то к девятнадцати – хроническая болезнь отца дала о себе знать. Наверное, останься он в живых, Сакура еще носила бы девичью фамилию. Воспоминаний из детства в общем-то не так и много. Они тусклые и местами смазанные подобно отсыревшим картинам в подвале. Так что отдельная комната, свой футон и отсутствие тревожности, где же достать деньги, – до поры до времени служили неплохим утешением. Сакура расстилает два футона на расстоянии двух метров друг от друга, кладет сложенное в квадрат тонкое летнее одеяло у подушки мужа, затем возвращается к своему футону. Она чувствует на себе молчаливый взгляд свекрови. Микото ждёт, когда Сакура закончит застилать постель, перед тем, как дать свое напутствие. – В моей комнате ты найдешь все необходимое, Сакура. Свекровь говорит о тех нарядах, что она подготовила: красивые юката и кимоно, там же заколки, ароматизированные палочки и душистые травы. Если говорить о витаминах и настойках для быстрого зачатия, то Сакура принимает их уже давно, но больше всего коробит то, что Микото выбрала самые удачные дни для своего отъезда, потому как следит за менструальным циклом невестки. – Благодарю за заботу, – она выдавливает из себя улыбку и сдерживается не спросить, а какие витамины принимает Итачи-сан, и надо ли ему принарядиться, чтобы вызвать у Сакуры желание разделить вместе ночь. – Ты ведь высвободила свое расписание? Никаких ночных смен. – Разумеется, матушка. Микото кивает и покидает комнату. Сакура успевает заметить встревоженный взгляд свекрови и то, каким недовольным выглядит её лицо. Что же, хоть в чем-то они солидарны. Сакуре все это нравится так же сильно, как и свекрови.

      За окном уже за полночь, когда сёдзи тихо раздвигаются, и в комнату входит Итачи-сан. Сакура лежит спиной к нему, боится шелохнуться, пусть и знает, спи она или нет, он ничего ей не скажет. Глаза её, уже привыкшие к темноте, рассматривают узор на краешке одеяла, а сама она прислушивается к звукам. Сердце каждый раз подпрыгивает, когда одежда мужа хрустит в ушах при каждом его движении. Он всегда первым делом поправляет занавески, чтобы в комнату проникало как можно больше лунного света. Снимает широкий оби и коши химо, а после аккуратно складывает кимоно с поясом. Он всегда подолгу смотрит в окно, о чем-то долго думая, и только потом ложится спать. Сакура не знает, как быстро он засыпает, не знает, о чем он думает, смотря на то, как луна прячется за облаками, и не знает, как ей быть дальше предстоящие две недели.

***

      Следующим утром в особняке нет никого, кто следил бы за ней, но присутствие свекрови чудится где-то рядом. Она начинает понимать, почему птицы не покидают своих клеток. Спустя десять минут Сакура наконец расслабляется и садится завтракать в приятном одиночестве. Посуду она моет под радио. После собирается на работу, правда, моментами оглядывается по сторонам и вздрагивает от каждого шороха. Ужин проходит так же. Сакура ест рыбу в кремовой юкате с розовым оби, а в волосах – коралловая заколка. Она прислушивается к звукам: во всех комнатах тихо. Без свекрови особняк будто мирно спит, в нём не кипит энергия. Дом – лишь дом. До того странно, что пустые комнаты не окрыляют, а тяготят. Сакура засыпает в холодной комнате и совсем не удивляется, когда просыпается в полном одиночестве, а окна плотно закрыты. На утро третьего дня Сакура осмеливается включить радио на полную громкость, а ужинает не дома, а в Ичираку-рамэн вместе с Наруто. Он давно уже ничего не спрашивает и больше не злится на себя за то, что не в силах был ей помочь. Сакура смеётся на шутки друга и машет рукой на прощанье. Проходя мимо цветочного магазина Яманака, она вздыхает. Прошло уже два месяца, а подруга ещё не вернулась с миссии в Стране Воды. Вот бы и Сакуре отправиться на долгую миссию, желательно без билета назад. Когда она прячет сабо в шкафчик в прихожей, она понимает, что вместо того, чтобы выключить радио, поставила его тише. В это время станция обычно ставит что-то веселое. Сакура подпевает песне и идёт на кухню, слабо улыбаясь собственным мыслям. И резко замолкает, первым делом увидев накрытый стол, а после сидящего за ним Итачи-сана в домашнем кимоно с тёмно-синим оби. Она недоумевающе моргает. Ей известно, что у него длинные волосы, и что он повязывает их шелковой повязкой, а все равно сильно удивляется. Сакура спешно прячет глаза в пол и чувствует себя неуютно в бежевых брюках и хлопковом топе с открытыми плечами. Ей было наказано надевать юката или кимоно, но так приятно было вернуться к прежней себе, когда можно было носить удобные шорты с короткой юбкой и открытый верх. – Вы ужинали? – его вопрос застаёт врасплох. – Да. Сакура не умеет ему врать, даже если бы очень хотелось, не смогла бы. Она мечется между тем, за что именно ей извиниться: за опоздание, за то, что уже поела, или за то, что не приготовила ужин. Итачи-сан кладет палочки на подставку, его трапеза подошла к концу. – Я позабочусь об остальном, – Сакура подходит к столу, садится на колени, и подгибает под себя ноги в ожидании, когда муж отправится в свой кабинет. – Хорошо. Сакура в замешательстве смотрит на тарелки со съеденным рисом и другими закусками и понимает, что допустила ошибку. Она не предложила ему выпить чай. Пусть Микото нет в доме, её картины на стенах прожигают недовольным взглядом спину невестки. Чтобы загладить как-то свою вину, Сакура заваривает чай, который выходит почти таким же вкусным, как у свекрови. И конечно же, она не забывает сменить наряд на юката и выключить радио. Она стучит два раза в дверь кабинета мужа и ждёт разрешения войти, хотя надеется, что он проигнорирует, потому что не знает, как ей вести себя в отсутствие его родителей и брата. На подносе – чайник, тяван и тарелочка с данго, а по ощущениям весь столовый сервиз матушки. – Харуно-сан? – отзываются по ту сторону двери. – Вы позволите принести вам чай? – В этом нет необходимости. Сакура опускает глаза на чайник. Тот смеётся над ней: его крышечка издает противный звук. Этого достаточно, чтобы Итачи-сан догадался. Чай уже готов. – Можете войти. Она бывала в кабинете несколько раз. Случаи выпадали тогда, когда Микото устраивала генеральную уборку. Как правило, здесь ничего ценного не хранилось. На книжных полках сборники стихов и художественные произведения, никаких запечатанных свитков и других тайн клана. Итачи-сан сидит за низким письменным столом. Сбоку от него расстелен футон. Значит, он все же ночевал дома, приходил поздней ночью и уходил на рассвете. Сакура садится напротив и ставит на стол посуду, после наполняет чаем тяван, придерживая поднос на коленях. Пальцы не дрожат, зато юката неприятно прилипает к спине. Итачи-сан чего-то ждёт. Смотрит ей за спину. – Должно быть, чай рассчитан на одного человека, – он говорит это после того, как съедает данго и делает один глоток. – Любой другой посчитал бы это оскорблением, но для нас с вами – это в порядке вещей. Сакура то бледнеет, то краснеет. Кусает внутреннюю сторону щеки, колеблется, и в конце концов медленно поднимается на ноги. Две недели – ничтожно малый срок. Стоит ли пытаться? На прощание Сакура выдавливает вежливую улыбку и смотрит невидящим взглядом. В это же мгновенье наспех заколотый, но не менее аккуратный, пучок теряет свою форму – и на её плечи розовой волной ложатся волосы, а кандзаси соскальзывает вниз по спине, чтобы мягко упасть на футон. Сколько раз сердце, казалось, уже проваливалось вниз, а с каждым новым – высота падения все выше. – Простите, – глухо бормочет извинения, но не может заставить себя потянуться за заколкой. – Вы можете идти. – Моя… – И вернуться за ней завтра, – когда он говорит о возможности что-то сделать, подразумевается, что ничего другого не остается. Послушно отозваться «Да, Итачи-сан», развернуться и спрятаться в своей комнате – вот что от неё ждут, но Сакура чувствует на себе тяжёлый взгляд свекрови, который заставляет её сделать хоть что-то. – Мне ждать вас завтра на обед? – Нет. – Быть может, вы хотели бы что-то особенное на ужин? Например, гюдон? Или гёдза? – Спокойной ночи, Харуно-сан. Сакура облизывает пересохшие губы и сжимает края подноса. – Как долго я буду для вас «Харуно-сан»? – это самое смелое, что она когда-либо говорила мужу. – Должен ли я обращаться к вам как-то иначе? – его взгляд направлен на разложенные на столе книги. – Разве я не… – она находит ответ на свой же вопрос в нежелании произносить это вслух: – молодая госпожа? – Вам предстоит долгий путь, чтобы ею стать, – в нём нет презрения Саске, но Сакура все равно придумывает это себе, так проще копить злобу на всех Учиха. – Я говорю не о вашем умении наливать чай или закалывать волосы. Сакура забывает о всем том, что учила свекровь, а когда вспоминает – уже поздно, губы её кривятся, взгляд приобретает остроту, и в кабинете звучит её: – Простите, что не так умна, коварна и благородна. Он неспешно делает глоток чая. Ставит пиалу на стол и поправляет так, чтобы узор на ней был под прямым углом. – Вы занижаете свои способности, – он, кажется, впервые так пристально изучает её лицо. – Вашим условием стать моей женой была не только полная выплата долга, но и ежемесячные пожертвования детскому дому и госпиталю. Не это ли признак ума? Не прошло и года, как у вас появился любовник, – какой бы долгой по ощущению ни была пауза, Сакура не смеет и слова вставить. – Не это ли признак коварства? Благородство? Хьюга благородны, не Учиха. Поразительно, что в ногах нет слабости, пальцы не дрожат, и в голове не стучит, разве что немного плывет перед глазами. – Я… я не буду извиняться за это, – а все равно глаза опускает вниз. – Вы уже извиняетесь. – Я не… – есть в этом толика возмущения от того, что он прав. – И что же вы… что же вы собираетесь делать? Когда-то Сакура искала на его лице признаки подлинных эмоций, но тщетно, даже его взгляд был непроницаемым. Она видит лишь то, что он ей показывает. – Если вы надеялись на развод, то это крайне маловероятно, – точнее невозможно. – Потому что мне и жизни не хватит вернуть оплаченный вами долг? – смотреть ему в глаза уже не так пугающе, но все так же хочется отвести взгляд. – Видите ли, Харуно-сан, – в его репликах нет стремительности, он взвешивает каждое свое слово и готовит себя к определенным реакциям. – вы здесь лишь для того, чтобы называться другими госпожой Учиха. Заданный ранее вопрос Саске раздается эхом в голове. На сколько тебя хватит, Сакура? Она рассматривает символ клана, вышитый на одеяле поверх футона, и борется с желанием горько усмехнуться, как это любил делать Шикамару. – В таком случае, – Распущенные волосы на плечах придают ей сил уверенно произнести: – не могли бы вы дать это понять и госпоже Микото? Боюсь, что матушка иначе понимает мое предназначение в этой семье. Она звучит почти так же, как и свекровь, и это даже не так уж и странно. – Возвращайтесь к себе, Харуно-сан, – свое согласие он так и не дает, не желая больше продолжать диалог. Сакура без особого старания кланяется и уходит, оставляя позади заколку и созданные в своей голове иллюзии. Спрятавшись в своей комнате, она прикладывает ладони к щекам. Они будто от полученных пощечин горят. А в волосах – роются упреки свекрови, и кусают они не хуже всякой членистоногой заразы.