What he grows to be?

Три с половиной месяца. Именно столько Гарри удавалось держать себя в руках. Его мысли о том, что нужно быть осторожным, вести себя разумно и не позволять себе привязываться к Тому, разбились вдребезги, как только он увидел его с разбитой вазой, пытающегося починить ее дрожащими, кровоточащими руками. Паника и покорность в его глазах были настолько ощутимы, что Гарри не нужно было копаться в своих воспоминаниях, чтобы понять, что он чувствует и почему. Том боялся, что совершил что-то непростительное. Он думал, что Гарри из-за этого отправит его обратно в приют и выбросит, как ненужную игрушку. Глядя на этого юного, темного, порочного мальчика, Гарри чувствовал, как его сердце раздувается от чистой, без примесей, любви. Он даже не помнил, как бросился вперед и обнял его, не помнил своих торжественных обещаний: «Ты важнее, и я тебя не отдам». Он снова действовал, опираясь на эмоции, как бы опасно это ни было, и был достаточно безрассуден, чтобы позволить этому случиться. Какая-то часть его сознания понимала, что Том не удерживает его, но упрямое чувство в груди заставляло его игнорировать это. Том не привык, чтобы его обнимали. Том не привык, чтобы в его жизни происходило что-то хорошее, это очевидно с самого начала и до сих пор. Гарри почувствовал это через несколько мгновений после знакомства с ним, а может быть, и раньше, целую жизнь назад, когда он смотрел воспоминания вместе с Дамблдором, ощущая шевеление чего-то, что могло быть только сочувствием. Том был несчастным ребенком, и миссия Гарри заключалась в том, чтобы изменить это. Поэтому он покупал ему вещи, учил его магии, но никогда не позволял себе открыться эмоционально. Он прекрасно знал, кем был Том Риддл. Его возраст не имел значения, потому что даже сейчас в его взгляде были неоспоримые жестокость и расчет, которых не должно быть ни у одного ребенка. Том не испытывал благодарности, возможно, лишь поверхностное ее подобие. Он высмеивал эмоции, он был жаден и обладал всем, чему Гарри никогда не придавал значения. Иногда ему казалось, что в этом были проблески чего-то более глубокого. Бывали моменты, когда Том смотрел на него с неуверенностью и разочарованием. Потребность в прикосновениях и заверениях в своей значимости исходила от него тяжелыми волнами неуверенности, но всякий раз, когда это происходило, Гарри игнорировал это. Он не собирался привязываться к Тому Риддлу. Воспитывать его в комфорте, учить правильным вещам, дать ему дом – да. Быть с ним искренним и открыто ласковым? Никогда. Он не был мазохистом. Или все-таки был им. Потому что сейчас, обнимая Тома, Гарри с поразительной ясностью понял, что не собирается придерживаться первоначального плана. Он собирался позволить себе любить Тома, и, возможно, этой любви будет достаточно, чтобы в конце концов склонить его на правильную сторону. Как он мог поверить, что сможет воспитать ребенка непривязавшись? Тому это было необходимо, даже если он пытался это отрицать. Он нуждался в том, чтобы его любили так же, как и Гарри. Этот Том Риддл еще не был Волдемортом. Он был его, и все оговорки и тревоги больше не имели значения. Он делал то, что считал нужным, и надеялся на лучшее. Гарри отвел Тома на кухню, вымыл ему руки и вылечил царапины магией. — Я не сильно поранился, — сказал ему Том, внимательно наблюдая за ним, и Гарри тепло улыбнулся ему, заметив как Том уперся взглядом в его лицо. — Это не имеет значения, — мягко сказал Гарри. — Тебе вообще не должно было быть больно. Том задумался не улыбаясь, и Гарри не мог поверить, что до сих пор ему удавалось бороться с этой ужасной, сокрушительной привязанностью. Дамблдор был прав. Любовь была самым сильным оружием из всех, и если что-то и могло изменить Тома к лучшему, то только это. — Я приготовлю тебе какао, — решил Гарри. — А потом почитаю тебе книгу. При этих словах Том заметно оживился. — Какую? — Историю Хогвартса. Думаю, она покажется тебе интересной, хотя лично я всегда считал ее скучной. — Это меня не удивляет. Ухмыляясь, Гарри взял с полки две чашки. Он заметил, что Том все еще наблюдает за ним. — Я могу читать и сам, — сказал Том через несколько минут. — Мне не нужно, чтобы ты делал это за меня. — Я все равно буду тебе читать. В семьях есть свои традиции, не так ли? Это будет нашей. Том грубо фыркнул, но Гарри заметил, что он не стал спорить. Это можно считать победой. *** Все началось с Джорджа. Или со смерти Фреда. Или в ту ночь, когда Волдеморт узнал о пророчестве и решил воплотить его в жизнь – Гарри не знает. Но с тех пор все пошло кувырком. После смерти Фреда Джордж старался держаться. Он без устали работал в их магазине, изобретая все новые и новые вещи. Он регулярно навещал Молли и Артура, чтобы поддержать их. Джордж, Гарри и Рон ужинали не реже двух раз в неделю, впитывая силу друг друга. И все же Джордж перестал улыбаться. Он говорил все меньше и меньше, и через год и два месяца он покончил с собой тихо и незаметно, проглотив разработанный им самим шуточный коктейль. Уизли сумели пережить смерть Фреда, но смерть Джорджа сломила их. Молли превратилась в молчаливую, убитую горем развалину, которая не выходила из дома, сидела на стуле и смотрела на магические часы. Рон начал пить, а поскольку Гермиона стала искать его в магических барах, чтобы образумить, он перебрался в маггловские. Однажды ночью его сбила маггловская машина, и хотя магия сохранила ему жизнь, его разум почти не работал, как бы ни пыталась команда Мунго это исправить. Гермиона, естественно, не сдавалась. Она неустанно боролась, исследуя и пытаясь придумать все возможные методы помощи. В какой-то момент она попыталась прибегнуть к маггловской терапии, и именно тогда они с Роном сделали для Гарри вазу. Это было по-детски, но в глазах Гарри это была самая красивая вещь, которую он когда-либо видел. Казалось, что Рону становится лучше, но однажды его сердце остановилось, и внезапность этого погубила Гермиону. Смерть еще одного члена семьи также нарушила отношения Гарри и Джинни, и Джинни уехала из страны и попыталась потеряться в работе. Таким образом, через четыре года после битвы за Хогвартс жизнь Гарри развалилась. Это произошло незаметно, и в итоге все стало еще хуже. За что они сражались? Мир был спасен, но для Гарри он не казался лучше. Слизерин перестал существовать из-за жестоких стереотипов. Людей, даже заподозренных в использовании темной магии, сажали в тюрьму. Сам Гарри постоянно подвергался преследованиям со стороны общественности и Министерства, каждый его вздох подвергался пристальному изучению. Ему не хотелось им помогать, и вскоре он почувствовал последствия этого нежелания. Появились предположения о том, что он не стареет, хотя в тот момент он мало чем отличался от других волшебников, а в смерти его близких медленно, но неуклонно обвиняли его. Еще немного, и они превратили бы его в нового Темного Лорда. Поэтому он бежал, но мысли о тех слухах продолжали преследовать его. К тому времени, когда он узнал о своем статусе Повелителя Смерти, он ужаснулся собственной глупости. Он думал, что уничтожение палочки означало бы и уничтожение всех Даров, но, оглядываясь назад, стоит признать, что это не могло быть так просто. Гарри не хотел вечной жизни, ни в какой форме, даже временной. Особенно он не хотел такой жизни. Прошел еще год, прежде чем он начал думать о возвращении в прошлое. Он пытался поговорить с Гермионой, но ее блестящий ум угас вместе с желанием жить. Ее взгляд был пустым. Она продолжала видеть прошлое вместо настоящего, и хотя он не получил никакой реальной помощи, эта встреча укрепила его решимость. Сомнения, исследования и подготовка заняли некоторое время, и когда Гарри наконец был готов, он узнал, что может вернуться назад только на ограниченное количество лет. Тому Риддлу на тот момент было восемь, и, поскольку у него был только один шанс отправиться так далеко, Гарри был полон решимости сделать все правильно. Маленькая, неприятная часть его души шептала, что все идет не так, как планировалось. Он проигнорировал это. *** Картофель варился подозрительно медленно. Гарри заглянул в кастрюлю, гадая, мог ли Том иметь к этому какое-то отношение. За те семь месяцев, что они играли в игру, он стал очень изобретательным, и хотя пока у него ничего не получалось, Гарри знал, что рано или поздно он выиграет. Том был гениален для своего возраста, и хотя на стороне Гарри была более сильная магия, коя помогала ему спасать посуду, которую Том так старательно пытался разрушить, он понимал, что это не будет продолжаться вечно. Картофель был жестким, как будто не варился последние пятнадцать минут. Нахмурившись, Гарри наклонился ближе, и в этот момент обжигающе горячая вода хлынула ему прямо в лицо. Благодаря своей реакции он успел прикрыть его руками, отчего они получили наибольший урон. Тут же боль пронзила их, расцветая в виде уродливых волдырей, и Гарри издал болезненный стон, уже зная, что его слабых навыков врачевания будет недостаточно, чтобы помочь. Раздался стук, и, повернувшись, он увидел Тома, который с радостью наступал на картофелину, выпавшую из котла, и медленно втирал ее в пол. — Я победил, — сказал он, его голос был низким от злобной победы. — Сегодня ты должен будешь приготовить то, что я хочу. Гарри недоверчиво уставился на него. Затем он посмотрел вниз на свои изуродованные руки. Том каким-то образом заставил воду брызнуть из кастрюли, зная, что это отвлечет его... зная, что он обожжется. Если бы Гарри не среагировал вовремя, то сейчас все его лицо было бы уничтожено. Как Том мог подумать, что это хорошая идея? Возможно, он просчитался. Может быть, это просто случайность... Нет. Гарри медленно выпрямился, чувствуя, как холодеет его взгляд. Том прекрасно знал, что он делал. Сейчас он видел результаты своей работы, и в его глазах не было ни тени стыда или раскаяния. Единственное, что имело для него значение, – победа. А Гарри думал, что они добились успеха. Его сердце болело, но он не обращал на это внимания. — Хорошо, — сказал он, его голос был лишен эмоций. — Что ты хочешь? Выражение триумфа несколько исчезло с лица Тома, и он недоверчиво уставился на него. — Я хочу пирог из смеси маггловских и магических ингредиентов, — высокомерно сказал он. — Из маггловских я хочу шафран, собранный прямо из Ирана, черные трюфели из Франции и белые из Хорватии. Из магических ингредиентов я хочу, чтобы ты принес мне лопнувшие грибы. Их, конечно, придется обработать; африканский красный перец и морскую соль мерфолков и сердце индийского соленого крокодила, для мяса. Оцепенение было неприятным ощущением. Гарри вытаращился на Тома, не веря своим ушам и надеясь, что это была неудачная шутка. Но Том продолжал смотреть на него с вызовом. Удовлетворение и та же странная злоба по-прежнему окружали его, и глубокое, режущее разочарование просочилось Гарри под кожу, внезапно заставив его почувствовать бесконечную усталость. Несмотря на его слова, несмотря на его попытки превратить это кулинарное испытание в игру, Том все равно подходил к нему, как к войне. И теперь он наказывал своего поверженного врага, дав ему задание, поражающее своей продуманной, тщательной жестокостью. Том не любил его. Гарри знал это. Том жадно забирал всю любовь, которую он предлагал, но никогда не давал никакой привязанности взамен. Гарри не возражал – он был готов к этому. Но чтобы Том был так черств по отношению к нему? Они могли бы быть просто незнакомцами. Семь месяцев, которые Гарри воспринимал как медленно растущую близость, и в конце концов это ничего не значило в глазах Тома. — Отлично, — сказал он вслух, одарив Тома взглядом настолько же пустым, насколько он себя чувствовал. — Я не вернусь до одиннадцати, так что пока приготовь себе какой-нибудь другой ужин. Глаза Тома сузились при звуке его голоса, и, вероятно, из-за отсутствия реакции. Неужели он ожидал, что Гарри будет впечатлен такой победой? Его столь ловким требованием? Все, чего Гарри сейчас хотел, это оказаться подальше от него. Не говоря больше ни слова, он двинулся к двери, спиной ощущая гнев и потрясение Тома. — Поттер... Стиснув зубы, Гарри повернул голову. — Что? — резко спросил он. Едва заметное вздрагивание Тома показало, что его задела резкость Гарри, но, учитывая ситуацию, это ничего не значило. Не сейчас. — Ничего. — Том вызывающе поднял подбородок. — Убедись, что ты все принес. Несмотря на то, что его голос звучал твердо, он выглядел почти неуверенным, и это только разжигало гнев разочарования, пылающий в груди Гарри. Он не попрощался, захлопнул дверь и мстительно понадеялся, что Том будет поражен этим. И тут же почувствовал себя виноватым. Этот ребенок был юным Волдемортом. Но он все еще был ребенком. Семь месяцев ничего не изменили в нем. Но это было только начало. Гарри не мог рассчитывать, что ему удастся так рано изменить его сущность. Четыре месяца назад он пытался остановить рост своей привязанности к Тому, и, конечно, это замедлило процесс. Том все еще иногда казался недоверчивым к его проявлениям чувств, и, возможно, было естественно, что он проверяет свои границы. Гарри скривился, когда новый всплеск острой боли обрушился на него. Сначала он попытается уменьшить ожоги, зайдя в аптеку. Затем он достанет эти проклятые ингредиенты. Может быть это докажет Тому, что он сдержал свое слово. Может быть, в конце концов, это будет того стоить. *** К восьми часам Гарри достал оба вида трюфелей. Его голова кружилась от перемещений, но он снова аппарировал, на этот раз в Иран, на поиски шафрана. К одиннадцати часам он едва держался на ногах, застряв на индийском пляже. Его силы были на пределе, но он шел вперед, утешая себя мыслью, что не сможет умереть, по крайней мере, пока не пожелает этого по-настоящему. В половине одиннадцатого он нашел крокодила. Убийство невинного существа, не причинившего ему никакого вреда, вызывало у него зуд сожаления, и хотя Авада Кедавра требовала значительной концентрации силы, Гарри всё равно выбрал её, потому что, по крайней мере, это было быстро и безболезненно. Он держал сердце в дрожащих руках, думая о Томе, зная, что ему придётся аппарировать ещё два раза, когда тьма, продолжавшая плясать перед глазами, внезапно набросилась на него, похитив сознание. В половине второго он добрался до Шотландии. Он знал, как поступать с лопающимися грибами, какие меры предосторожности нужно принимать, но в изнеможении все же пропустил один. Он взорвался с неистовой силой, и Гарри снова оказался в темноте, проклиная собственную глупость. Когда он притащился к их дому, было уже почти пять утра. Его одежда была порвана в нескольких местах, на ней виднелись уродливые царапины, а руки давно онемели от боли. Его магия, пусть и средняя, тихо билась в самом низу его тела, и в данный момент Гарри сомневался, что сможет даже зажечь огонь. Из темной гостиной донесся странный звук, и он машинально повернулся в сторону источника. Том свернулся калачиком на кресле Гарри, обнимая Историю Хогвартса, и смотрел на него широко раскрытыми глазами, как будто никогда раньше его не видел. — Я принес ингредиенты, — сказал ему Гарри. Его язык был слишком распухшим, чтобы нормально функционировать, поэтому слова выходили какими-то одурманенными. — Не уверен, что ты захочешь ужинать сейчас, но... Уже знакомая волна слабости захлестнула его, заставив споткнуться. — Гарри! — Том вскочил на ноги, но не двинулся с места, а только еще крепче прижал к себе книгу, до такой степени, что побелевшие костяшки пальцев начали мелькать в темноте. ... Он только что назвал его по имени? Раньше такого не случалось. Гарри был так сосредоточен на этой мысли, что не заметил, как упал на колени, уронив небольшую сумку, которую держал в руках. Том мгновенно оказался рядом с ним, потянулся к нему, и на секунду Гарри был почти уверен, что увидел в его глазах красный блеск, такой же, какой был у Волдеморта после создания первых крестражей. Он отпрянул, испытывая тошноту и отвращение. — Не трогай меня, — прошипел он. На этот раз Том вздрогнул далеко не незаметно. Болезненный взгляд его глаз прояснил сознание Гарри, и он тут же ощутил сокрушительное чувство вины. Он был несправедлив. Том будет совершать ошибки по мере взросления, это было очевидно. И видеть в нем Волдеморта после первого серьезного проступка было так же несправедливо, как и отношение к нему Дамблдора. Вздохнув, Гарри потянулся к Тому и заключил его в объятия. — Прости меня, — пробормотал он. — Как видишь, у меня была трудная ночь. Том, как и следовало ожидать, не стал его обнимать, но прислонил голову к плечу Гарри, и Гарри поцеловал его темные волосы. — Запасы магии на исходе, — попытался объяснить он. — Мне нужно будет отдохнуть, прежде чем... Неожиданно в глазах снова потемнело, и Гарри закрыл их, не в силах удержаться в сознании. *** Когда Гарри проснулся, он был в постели. Солнечный свет уже заполнял каждый угол комнаты, а слабая боль тихо пульсировала в руках. В целом, он чувствовал себя гораздо лучше, чем ожидал после вчерашнего. Гарри моргнул, оглядывая комнату, прежде чем сосредоточиться на ощущениях. Раны на его груди отсутствовали, как будто их там никогда и не было. Его руки были тщательно перебинтованы, и, судя по всему, волдыри исчезли. Остался лишь смутный дискомфорт. Как это могло произойти? Он не смог бы исцелить себя в таком состоянии, это точно. Для исцеления требовались три вещи: сильное желание, мощная магия и способность идеально представлять свое тело. Гарри обычно был полон энтузиазма, но ему не хватало всего остального. Он мог исцелять небольшие раны, но не такие серьезные, как те, от которых он страдал. Поэтому единственным волшебником, который мог ему помочь, оставался Том. Том и исцеление? Эта идея казалась потусторонней, но другого объяснения не было. Слабая надежда теплилась в груди Гарри, и он вышел из комнаты, отправившись на поиски ее источника. Том был на кухне, готовил. Стол был накрыт на двоих, и Гарри воспринял все это, чувствуя, как его надежда растет, крепнет и приобретает зримые очертания. — Доброе утро, — тихо сказал он. Том замер и медленно повернулся к нему, выражение его лица было настороженным. — Доброе утро, — ответил Том эхом. Его взгляд переместился на руки Гарри, и он попробовал повертеть ими. — Ты исцелил меня? — спросил он. Том немедленно принял раздраженный вид, как будто не хотел, чтобы эта тема обсуждалась, и был потрясен прямотой Гарри. — Да, — коротко ответил он, но как бы он ни старался выглядеть холодным, Гарри видел больше. Том никогда не признался бы в этом вслух, но он должен был чувствовать хотя бы толику вины. Вылечить, уложить в постель... Мерлин знает, как ему это удалось... приготовить завтрак – все это было похоже на извинение. И это делало Гарри совершенно, безмерно счастливым. Его радость распространилась, осветив все мрачные уголки его сознания, и все тревоги и разочарования рассеялись. Вчера он слишком остро отреагировал. Этот Том, тот, кто заботится о нем, был явным доказательством того, что он поступает правильно. Возможно, это происходило слишком постепенно, не так быстро, как он втайне ожидал, но это был несомненный прогресс. — Спасибо, — весело сказал он, и его улыбка расширилась, когда Том недоверчиво уставился на него. — Я полагаю, ты хочешь на ужин блюдо из тех ингредиентов? Еще больше подозрений во взгляде Тома. Он что, думал, что Гарри не станет готовить его возмутительный пирог после всего, что он сделал, чтобы раздобыть ингредиенты для него? — Надеюсь, ты не будешь пытаться испортить этот пирог, — добавил он. — Не хочешь помочь мне его приготовить? — Хочу, — ответил Том после паузы, его тело незаметно расслабилось, и по какой-то причине Гарри почувствовал, что между ними произошел какой-то решающий сдвиг. Том больше никогда не называл его по фамилии. Гарри и не подозревал, что слышать пять простых букв может быть так приятно. *** В их первое совместное Рождество он наконец-то отвел Тома на Косую Аллею. Том заслуживал того, чтобы увидеть ее во всей красе: яркие разноцветные фонарики парили над головами посетителей, веселые песни слышались из каждого угла, а сам воздух был наполнен искрящимся волшебством. Как только они вошли внутрь, Том широко раскрыл глаза, и нескрываемое выражение благоговения на его лице было настолько явным, что Гарри почувствовал себя до невозможности счастливым. — Это твой мир, — тихо сказал он. — Да, — Том продолжал смотреть на все вокруг, все еще выглядя ошеломленным. — Да, он мой. И однажды он будет принадлежать только мне. Счастье споткнулось о твердый предупреждающий камень, возникший из ниоткуда. Гарри попытался забыть об этом, но укол беспокойства мешал. Это могли быть просто слова слишком взволнованного, ребенка-собственника. Многие мальчишки бросались подобными фразами, но они никогда ничего не значили. Но Том никогда не был обычным мальчиком, не так ли? Гарри знал это. Именно из-за этого он так не хотел с ним сближаться. Том внезапно повернулся к нему, почти ослепив его своей радостной улыбкой, и предчувствие Гарри снова померкло, задушенное оптимистической надеждой. — Куда бы ты хотел пойти сначала? — спросил он. — Здесь много разных магазинов. Сладости, книги, одежда... — Книги, — сразу же сказал Том. — Потом одежда. Потом сладости, может быть. Его уверенность в том, что Гарри купит ему все, что он захочет, заставила мужчину на мгновение замешкаться. С одной стороны, это напомнило ему о Дадли. И о Малфое. С другой стороны, в отличие от них, Том никогда не жил в роскоши. Разве не хорошо, что он преодолевает свой бесконечный пессимизм и доверяет Гарри заботу о своих нуждах? В конце концов, Гарри решил выбрать последнее, все же, сегодня был важный день. — Я знал, что ты так скажешь, — произнес он, ухмыляясь. — Поскольку скоро Рождество и твой день рождения, ты можешь взять отсюда столько вещей, сколько захочешь. Но не переусердствуй. Помни, дома тебя уже ждут подарки. Глаза Тома впились в него, и в животе Гарри на мгновение шевельнулось еще одно тревожное чувство. Он не знал, о чем думать, когда Том так на него смотрит. Собственничество, которое он видел в его взгляде, не было даже у Волдеморта, да и вообще ни на чьем лице. Но... Всегда было "но". И Гарри не хотел, чтобы его пугала собственная паранойя. — Готов идти? — спросил он, протягивая руку. Том смерил его задумчивым взглядом, прежде чем принять ее, и снова возникло ощущение, что солнце вокруг них засияло ярче. Все будет хорошо. Гарри позаботится об этом. *** В полночь упала звезда. Гарри притянул раздосадованного Тома к своей груди, обнял его, и на Рождество пожелал, чтобы они оба были счастливы. *** Время летело так быстро, что Гарри едва это замечал. Большую его часть они с Томом проводили вместе, занимаясь всеми возможными и невозможными делами. Гарри читал ему – одна из их традиций, уходящей корнями в повседневную жизнь. Они спорили о магии и статусе крови, и всякий раз, когда Гарри чувствовал нарастающую тревогу после каких-то особенно сомнительных вещей, сказанных Томом, юноша отступал, уничтожая его сомнения яркой улыбкой или совершенным послушанием и заботливостью. Слизеринская часть Гарри шептала, что Том достаточно хорошо изучил его, чтобы обманывать и манипулировать им. Он замечал даже мельчайшие проявления реакции и нажимал на кнопки, чтобы либо обострить, либо убрать совсем. Эта же часть предупреждала его об осторожности, потому что если Том был настолько искусен в манипуляциях в девять лет, то невозможно сказать, кем он станет в будущем. Гриффиндорская часть его души отказывалась терять оптимизм и настаивала на том, что Том был просто внимательным и любознательным. Гарри выслушал их обоих, но не спешил с выводами. Странная и, возможно, жестокая правда заключалась в том, что Том стал его семьей, которой у него никогда не было. Дурсли никогда не подходили под это понятие. Рон и Гермиона были бесконечно дороги ему, но прежде всего они были друзьями, с которыми он разлучался каждое лето, упуская важнейшие возможности. Уизли были ближе всех, и общение с ними было для Гарри тем, чем он будет дорожить всегда, независимо от того, увидит он их когда-нибудь снова или нет. Но время, проведенное в Норе, было настолько ограниченным, что не казалось настоящей жизнью. Они с Джинни были слишком погружены во мрак послевоенного времени и смертей, чтобы достичь того уровня близости, которого жаждал Гарри, поэтому какая-то часть его души всегда оставалась нереализованной. Теперь ее заполнял Том, и иногда Гарри беспокоился, что его ранее неиспользованные запасы любви слишком велики, чтобы быть полезными для ребенка. Он баловал его, редко мог отказать ему в чем-то, и это определенно было неправильно. Но даже зная это, он не мог остановиться. Он не мог сказать, кем был для него Том, потому что ни один из известных ему ярлыков не описывал его чувства адекватно. Иногда он беспокоился о созависимости, видя, что Том отказывается общаться с другими и снова и снова выбирает его компанию. Но это также делало маленькую, эгоистичную часть Гарри блаженно счастливой, поэтому в конце концов, как всегда, он решил не думать об этом. Тому исполнилось десять лет, а их распорядок дня не изменился. Они вместе читали, готовили и даже варили зелья, препирались и поглядывали друг на друга, а потом с не меньшим нетерпением ждали, удастся ли им приготовить все правильно. Гарри по-прежнему плохо разбирался в зельях, хотя после книги Снейпа он был знаком с необходимыми основами. Тем не менее, у него был опыт, в отличие от Тома, который внимательно слушал инструкции, но всегда хотел экспериментировать. Он упрямо добавлял несовместимые друг с другом ингредиенты, решив преодолеть законы зельеварения, и в результате они бесчисленное количество раз разрушали комнату, которая была их лабораторией. Они по-прежнему вели свою кулинарную войну, хотя ни одна из них не была такой ужасной, как первая победа Тома. Каждый раз, побеждая, Том требовал редкие ингредиенты, и они вместе отправлялись на их поиски, исследуя незнакомые леса и практикуя беспалочковую магию Тома, иногда преследуя странных волшебных существ, иногда убегая от них. Когда Тому исполнилось одиннадцать, он получил письмо из Хогвартса. Оно пришло вовремя, и Гарри знал, что образ дикого счастья и гордости Тома останется в его памяти на всю жизнь. Том с жадностью вцепился в письмо, перечитывая его снова и снова. Затем он поднял голову, его глаза нашли Гарри и не отрывались от него, и его эмоции были такими искренними и яркими, что Гарри уставился в ответ, чувствуя, как в горле застрял тугой комок. Именно так Том должен был получить свое письмо. В домашнем уюте, с человеком, который мог разделить его счастье, который мог поддержать его и ободрить. Гарри любил Дамблдора, и, наверное, всегда будет любить, и считать великим человеком. Но Дамблдор совершил много ошибок, и, возможно, худшая из них касалась Тома. То, как он познакомил его с магией, было непростительно, и больше всего Гарри хотел это изменить. Улыбаясь, он обнял Тома и медленно погладил его по волосам. — Я горжусь тобой, — прошептал он. Том по-прежнему отказывался обнимать его, но, как и всегда, с готовностью принял объятия. Когда он отстранился, Гарри увидел на его лице торжествующую ухмылку. И вдруг что-то произошло. Ухмылка дрогнула, побледнела, а затем исчезла, сменившись тенью нерешительности. — Что? — спросил Гарри, нахмурившись. — Что-то не так? — Нет. — Том отвернулся от него, но Гарри мог видеть, как его пальцы скрючились вокруг письма, почти как когти. — Том... — Я хочу побыть один. В недоумении Гарри смотрел, как Том ушел к себе в комнату и захлопнул дверь. Он смотрел ему вслед, ничего не понимая, и его начинало грызть беспокойство. Получение письма из Хогвартса должно было стать одним из самых счастливых моментов в жизни Тома. Что могло произойти, чтобы его настроение так изменилось? *** — Не хочешь ли ты пойти в Косую Аллею, чтобы купить вещи? — Нет. Позже. Голос Тома был лишен эмоций, он смотрел на тарелку со своим завтраком, и не прикасался к ней. Его лицо было бледным и искаженным, как будто он о чем-то напряженно думал. Гарри так давно не видел его сомневающимся в себе, что это зрелище заставило его самого почувствовать неуверенность. Что могло быть не так? Том был счастлив, получив письмо, Гарри видел это. Он ждал его годами, с тех пор как узнал, что такое Хогвартс. Что могло так резко испортить ему настроение? — Том. Поговори со мной. Темные глаза сузились, но Том ничего не сказал. Гарри прикусил губу, беспокойство и желание надавить боролись внутри него. Раньше у них никогда не было подобных проблем. Том никогда не утаивал информацию – если он был чем-то недоволен, то всегда ставил Гарри в известность, без всяких недоговорок. — Я не голоден. — Том резко встал и вышел из кухни, даже не потрудившись убрать за собой тарелку. Гарри смотрел, как Риддл уходит, и судорожно размышлял, пытаясь придумать все возможные причины такого поведения. В конце концов, он ни к чему не пришел. *** Так продолжалось почти неделю. Неделю, наполненную молчанием, неуверенностью и взглядами Тома, которые явно предупреждали его отступить. Однажды ночью Гарри проснулся с уверенностью, что что-то не так. Он взглянул на часы, потом на окно. На улице было по-прежнему темно, ничего не было видно. Но засыпать снова было нельзя, потому что за все эти годы он научился доверять своей интуиции. А она говорила, что в этот момент что-то происходит. Тихо встав со своей кровати, Гарри поспешил в комнату Тома, крепко сжимая в руке свою палочку. У двери он замешкался на секунду, прежде чем толкнуть ее и шагнуть внутрь, слова проклятия вертелись у него на языке. Никого, кроме Тома, внутри не было. Однако прежде чем Гарри успел вздохнуть с облегчением, он заметил, что сон Тома был далеко не мирным. Он задыхался, его лицо исказилось в гримасе боли, а руки слабо подрагивали, словно он пытался на кого-то напасть или защититься. Гарри бросился к нему прежде, чем он успел подумать над этим, воспоминания о собственных кошмарах нахлынули на него, напоминая о том, как отчаянно он надеялся на чью-то поддержку и как никогда не осмеливался попросить об этом из-за чувства глубоко укоренившегося стыда. — Том, — осторожно позвал он, нежно потирая запястье. — Том, проснись. Все в порядке. Я здесь. Сначала ничего не происходило, но потом глаза Тома открылись. Он тут же уставился на Гарри, выглядя уязвимым и испуганным, и Гарри рискнул дотронуться до его мокрых волос, убрав их в сторону. — Все в порядке, — повторил он. — Ты в безопасности. Том коротко прикоснулся к нему, и этот полусознательный жест доверия отозвался теплом в груди Гарри. — Эй, — тихо прошептал он. — Что случилось? — Они возненавидят меня, не так ли? — Глаза Тома все еще были широкими и испуганными. — Они будут думать, что я магглорожденный. Они не захотят видеть меня на своем факультете. Гарри потребовалась секунда, чтобы понять, о чем идет речь. — Конечно, они не будут тебя ненавидеть, — машинально ответил он. — Хогвартс - это семья. Только некоторые чистокровные... — Но если то, что написано в книге, правда, то Слизерин переполнен чистокровными. Они не примут меня. Даже в Хогвартсе я буду... — Том прервался, его взгляд потемнел. — Но я докажу им это, — пробормотал он, от нахлынувшей волны сна его слова стали невнятными. — Я докажу свою ценность. Они пожалеют... Я заставлю их пожалеть. Магглорожденный или нет, я лучше их. Я лучше. Глаза Тома закрылись, и Гарри толкнул его на подушку, поправляя одеяло вокруг него, проводя легкими прикосновениями по его волосам, пытаясь прогнать остатки кошмаров. Когда он убедился, что дыхание Тома выровнялось, он вышел из комнаты и направился на кухню, чтобы приготовить себе чай, в тщетной надежде хоть чем-то себя занять. Он был идиотом. Как он мог не подумать об этом? Естественно, что Том беспокоился о том, как его примут. Он был одержим идеей Слизерина с того момента, как узнал о каждом факультете, и хотя Гарри, казалось, изменил его мнение о превосходстве крови, это ничего не значило для ожиданий потенциальных соседей Тома по факультету. С фамилией "Риддл" Том действительно будет отвергнут большинством. Естественно, это не будет длиться вечно – прошлое было тому ярким подтверждением. Тогда Тому удалось подняться по карьерной лестнице и заставить всех забыть о его кровном статусе, но этот путь не мог быть коротким и безболезненным. Дамблдор никогда не говорил о дискриминации, с которой пришлось столкнуться Тому Риддлу как осиротевшему, выросшему в Слизерине маггловскому ребенку. По его словам, Том сразу же завоевал себе сторонников, но даже самый наивный Гарри не мог в это поверить. Хогвартс был полон стереотипного мышления, дискриминации и притеснений. Гарри сам не раз становился как жертвой, так и виновником некоторых из них, и он мог только представить, насколько плохо было в тридцатые годы. С другой стороны, возможно, Тому было полезно бороться за что-то на этом этапе, вместо того чтобы считать себя особенным, не имея возможности доказать это. Вместо того чтобы привить ему смирение, Гарри сумел лишь избаловать его, и эта мысль до сих пор иногда вызывала в нем приглушенное беспокойство. Он знал, что его ошибки могут преследовать его позже, но, столкнувшись с реальностью, он обнаружил, что не может ни в чем отказать Тому. И это было проблемой. Позволить Тому поступить в Хогвартс, не зная о его наследии, могло быть как раз тем, что нужно Гарри для исправления собственных ошибок. Чтобы восстановить баланс. Том получил бы безусловную любовь факультета, а в школе стал бы бороться за признание. Это было вполне логично. Но... но... Вспомнив выражение страха в глазах Тома, его сдержанное поведение в течение этой недели, Гарри застонал, уронив голову на руки. Он уже знал, что не сможет пройти через это. Он не сможет отправить Тома, своего Тома, в волшебное место, которое встретит его холодом и враждебностью, бросит его в центр войны, которая только обострит его собственную жестокость. Все внутри него болело при мысли о том, что первая версия этого мальчика придет в волшебную школу, где, как он думал, он встретит других особенных людей, и поймет, что он для них такой же урод, как и для детей в приюте. По крайней мере, его Том ожидал этого. Другой Том был совершенно ошеломлен, вынужден был сохранять фасад спокойствия и скрывать свое замешательство и разочарование, когда его соседи по дому воротили от него нос. Но и его Том не заслужил такого обращения, несмотря на то, что у него был шанс подготовиться к этому. Гарри мог вернуться в прошлое, чтобы сделать будущее лучше, но это не означало, что он не мог найти другие цели, которые можно было бы реализовать в процессе. И одна из них – сделать Тома счастливым. Тому не нужно было бы завоевывать весь мир, если бы он уже получил его признание и благодарность. Это оставляло Гарри только один вариант действий. *** — Нам нужно в Гринготтс. Том смотрел на него пустым взглядом, любопытство сливалось с тьмой, которая должна была быть прямым результатом его нарушенного сна, и это только еще больше убедило Гарри в том, что он поступает правильно. — Тебе следовало сказать мне, что ты переживаешь по поводу того, как тебя примут в Хогвартсе, — упрекнул он. Том сразу же напрягся, поэтому он поспешил продолжить. — Ты знаешь, что можешь рассказать мне все. Я постараюсь помочь, чем смогу. — Ты не можешь помочь в таком деле. Пока моя предыстория остается неясной... — Я направил запрос в Гринготтс. Они уже ждут нас. Ты пройдешь небольшой анализ крови, и если ты являешься родственником какого-либо волшебника, имеющего счет в Гринготтсе, то узнаешь его имя. Таким образом, мы сможем установить твой статус крови. Том недоверчиво моргнул, а затем тень, все это время омрачавшая его лицо, сдвинулась. Вместо нее появилась мощная, ослепительная надежда, превратившая его в какое-то бесплотное существо, излучающее свет и предвкушение. Это было доказательством, в котором Гарри нуждался. Он был на верном пути. Том заслуживал того, чтобы узнать правду – по крайней мере, эту ее часть. Чем меньше жестокости он встретит в своей жизни, тем меньше жестокости захочет проявить в будущем. — Я не знал, что такие тесты возможны, — пробормотал Том, его глаза все еще горели надеждой. — Почему ты не сказал мне раньше? — Потому что меня не волнует твой статус крови. — Гарри постарался, чтобы его голос звучал твердо. — Я же говорил тебе. Такие вещи не важны. Важно то, кто ты есть. Что касается твоей семьи... если бы твои магические родственники искали тебя, они бы уже нашли тебя с помощью магии. Часть света покинула Тома, его глаза опасно сузились. — Я знаю, — произнес он. — Никто не искал меня. Если я не магглорожденный и если кто-то из них все еще жив и знает о моем существовании... — Тогда что? — Гарри поднял бровь, позволяя холоду коснуться его слов в качестве предупреждения. Том помрачнел. — Ничего, — раздраженно огрызнулся он. — Но я бы все равно предпочел знать это. Ты должен был сказать мне об этом раньше. — Честно говоря, я никогда об этом не задумывался, пока не понял, как это тебя беспокоит. — Я не беспокоюсь! — И не должен. Не из-за этого. Том закатил глаза, но его плечи опустились. Он едва смог скрыть волнение, когда спросил: — Когда мы идем? *** Все это заняло меньше получаса. Гарри смотрел, как Том жадно сканировал список с именами, несомненно, остановившись на Гонтах, а затем дойдя до Салазара Слизерина, и его глаза расширились, шок в них был настолько сильным, что губы Гарри дернулись в нежной улыбке. Том поднял голову спустя, казалось, целую вечность, без слов передавая Гарри лист бумаги, и вид у него был такой задыхающийся от счастья, такой оживленный, взволнованный и гордый, что в груди Гарри разлилось еще больше нежности, заставляя легкие сжиматься. Это того стоило. Это счастье стоило любых возможных последствий. — Я не магглорожденный, — тихо сказал Том, и мрачное ликование в его словах поставило точку в сочувственной радости Гарри. — Я знал это. Я не мог им быть. — Я думал, мы договорились, что магглорожденность не делает человека слабым или недостойным, — мягко заметил Гарри. — Как видишь, ты тоже не чистокровный. Здесь нет никакой информации о твоем отце, а значит, он должен быть магглом. — Это не имеет значения. Разве ты не понимаешь? — Том выхватил лист бумаги из его рук. — Я наследник самого Слизерина. Это ставит меня выше других полукровок. — Ты имеешь в виду таких, как я. Том на секунду вздрогнул, остекленевшее выражение на его лице в какой-то степени растаяло. Его глаза сфокусировались на Гарри, и он терпеливо ждал, надеясь, что вся информация и ценности, которым он учил Тома, сыграют свою роль в его ответе. На мгновение он уловил во взгляде Тома нескрываемую симпатию. Но затем его глаза потемнели, а губы искривились в жестокой, насмешливой гримасе. — Действительно, — холодно сказал он. — И это подводит нас к вопросу о том, почему я должен остаться с тобой и что именно ты можешь мне предложить. Шок выбил из него все остатки воздуха, и Гарри стоял, чувствуя себя ошеломленным, парализованным, не в силах дышать, не в силах поверить в то, что он только что услышал. — Что ты имеешь в виду? — выдавил он, не узнавая собственного голоса, и Том с усмешкой посмотрел на него, как будто он был ниже его достоинства, с надменным и высокомерным видом. — Если я стану наследником Слизерина, у меня появятся возможности. Весь магический мир захочет меня обслуживать. Ты как-то сказал, что ты обычный волшебник. Это правда? — Да, — опустошенно ответил Гарри. — Да, — повторил Том, и даже это короткое слово прозвучало на его губах как оскорбление. — Так что же ты можешь мне предложить? Я заслуживаю того, чтобы у меня были только лучшие учителя. Я заслуживаю роскоши и доступа, которые могут предоставить мне только могущественные волшебники. Что ты можешь дать мне со своими ограниченными способностями и абсолютным отсутствием амбиций? Ты никто в магическом сообществе. Зачем ты мне нужен? Какой в тебе смысл? Почти три года. Три года вместе, и это абсолютно ничего не значило для Тома. Три года, уроки, чтение, бесконечные разговоры, походы по магазинам, где Гарри тратил больше, чем планировал, потому что отказать Тому было невозможно. Украшение дома; глупые, но забавные игры, путешествия и готовка – все это исчезло в один миг, после одного листка бумаги, который, по мнению Гарри, принес бы Тому утешение. Ему некого было винить, кроме себя. — Я думал, что даю тебе семью, — пробормотал он. Том поджал губы, его взгляд стал еще более черствым и враждебным, словно Гарри был врагом, посягнувшим на его мнимое богатство. — Понятно, — сказал Гарри после паузы. Ужасная горькая тяжесть тянула его вниз, затрудняя даже малейшие движения, но ему удалось поднять голову выше. — Отлично. Я посмотрю, что можно сделать. Это было последнее, что он сказал Тому за день. Они возвращались домой почти по отдельности. Том шел впереди, пряча руки в карманы, словно в страхе, что Гарри может попытаться догнать его и взять за руку, испачкав ее. Когда пришло время аппарировать, Гарри все-таки пришлось прикоснуться к нему, и Том посмотрел на него с презрением, его рот все еще кривился в насмешливой линии. Как они дошли до этого?