Долгое путешествие.

"И все, что проходит через огонь, проведите через огонь, чтобы оно очистилось." (Чис 31:23)

*** По заброшенным окраинам важно шествовала Армия Ватикана. Впереди на белом коне восседал предводитель. Шлем, расписанный золотом и поблескивающий на солнце, практически полностью заслонял его лицо. Чуть поодаль в рядах следующих за ним воинов (или все же странствующих церковников?) затесались два человека, нарушающие подобающее моменту молчание. Они тоже ехали верхом, но на лошадях не на столь сильных и не столь украшенных драгоценностями. Один из них бледный и рыжий с сощуренными глазами, худой и ловкий, напоминал лиса. Лошадь под ним была такой же худой и по первому рассмотрению довольно невзрачной. Он издали рассматривал двух паломников. Точнее, паломниц. Мать и дочь в ободранных старых плащах пали на колени и простирали свои руки к солнцу, что-то сбивчиво бормоча. — А зачем здесь Рыцари Ватикана? — спрашивает младшая. — О, они заметили нас первыми! — приглушенно шепнул "лис" своему спутнику. — Какая чудесная картина: мать и дочь паломники, пришли просить помощи у Господа Нашего... Разве ваше сердце не сжимается от вида этих исстрадавшихся лиц? Ставлю свою получку на то, что старшая — вдова. Овдовела из-за войны. "Спутник" был его противоположностью: грузный, с густой бородой и румяной, лоснящейся от пота, кожей. — Как ты смеешь, Серпико*! Мы заняты таким важным делом, а ты тайком на девок заглядываешься! Серпико хихикнул, видя в глазах собеседника смесь стыда с любопытством и осуждением. — А мы заняты чем-то столь... СТОЛЬ важным, что уже и на дам посмотреть нельзя? — прыснул он чуть громче, чем следовало. Собеседник шикнул на него: — Вот охламон! Мы же ищем признаки апокалипсиса! Мы должны быть серьёзны и нерушимы! Эти страждущие должны видеть в нас опору и силу... — И власть. — хмыкнул Серпико. — Мы — слуги Церкви, единственного светоча этого умирающего мира... — начал было офицер привычную "лекцию". — О как... — протянул Серпико с притворной важностью, заранее зная, что не вынесет слушать это ещё раз. Вздохнул и бросил еще один тоскливый взгляд в сторону дам. — Знаете, офицер, вы слишком серьёзны. Собственно, поэтому вы до сих пор и один. В ваши-то годы! — он приподнял шлем, открывая миру свое ухмыляющееся "лисье" лицо. — На вашем месте я бы с удовольствием променял все эти свечи, благовония и этот идиотский панцирь... — постучал по доспеху. — А заодно и те огромные колокола, выносящие последние остатки мозгов своим адским звоном, на радостное ликование свадебных колокольчиков! — Эй вы двое! — разговор стал достаточно громким, чтобы достичь ушей предводителя, который даже остановился и оглянулся, дабы смерить взглядом разошедшихся болтунов. Болтуны замолчали. Но, как только предводитель продолжил путь, Серпико снова наклонился в сторону своего спутника и шепнул ему на ухо: — Такой шанс для вас выбрать другой путь в жизни... — Я нашёл! — крикнул кто-то, вырвавшийся вперёд. Вся группа понеслась вслед за ним. Визг лошадей, звон подков. Но практически сразу же воцарилось молчание. Их взглядам открылось ужасное зрелище, которое сложно было представить в реальности. Прямо впереди разливалась громадное красное озеро. Водой ему служила кровь. В крови плавали куски тел, обломки костей, ошметки плоти и смятые доспехи, а иногда можно было рассмотреть сплющенные головы или руки с выломанными пальцами. Чуть дальше виднелись целые тела. Обглоданные, разорванные пополам. Казалось, это были остатки страшного пиршества неких существ, порождений кошмара, не имеющих отношения к человеческой природе. — Пророчество не ошибалось... — дрожащий голос того, кто первым увидел эту картину. — Красная озеро на самом деле появилось... — Н-нет никакой ошибки... Это действительно "Красное Озеро", о котором говорилось в пророчестве! — Но я никогда не представлял его таким... — О, Боже... — Пятое знамение апокалипсиса. Время смертоносного солнца... — Красное Озеро разольется близ восточных городов со старыми и новыми именами... — Другими словами это доказательство пятого обряда... — Обряда пришествия тёмного волка, таящего свои злодеяния под шкурой белой овцы... — "предводитель" снял шлем, и им оказалась девушка со светлыми волосами и серьёзным взглядом. Пока она говорила, Серпико безотрывно смотрел на неё с каким-то особым трудновыразимым чувством. Смесь глубинной тоски с желанием и невозможностью сказать что-то, давно вертящееся на языке. Их глаза на секунду встретились, после чего оба отвели взгляд. — И он призовет Тёмное Время. *** Когда Войска Ватикана уехали, двое паломниц подошли к тому месту, где эта гордая гвардия замерла и стояла не двигаясь несколько минут. Мать зажала рукой рот и поспешила прижать к себе дочь заслоняя её от ужасающей картины. — О нет... Нет... — бормотала она. — Ночь Затмения, проклятая ночь... Только не это... *** В небольшой крестьянской семье жизнь превращалась в выживание. Восьмеро детей. Восьмеро голодных ртов. Изнурительная работа на поле. Каждый раз с утра и до ночи. Сон на полу, вместо кровати постеленное на досках тряпье. Такое же тряпье вместо одежды. Болеть нельзя — кто заболеет, умирает быстро. Старшие нужнее — они могут работать и заменять собой взрослых. Младшие по большей части "лишние рты", из работы могут тянуть только самую малую часть. Одним из таких "лишних ртов" была Каска. Младший ребёнок в многодетной крестьянской семье. Маленькая, худая, с растрепанными чёрными волосами до плеч в истертом до дыр большеватом платье, которое досталось ей от одной из старших сестёр. Она мельком заметила проезжавшего мимо дома богатого господина на лошади, когда помогала старшим с работой. Уже спустя час родители позвали её и спешно снарядили в дорогу, сказав, что она очень понравилась господину, и он забирает её работать слугой в большой дом. Каска не совсем понимала, как могла она, маленькая жалкая девочка, совсем ещё ребёнок, в лохмотьях, понравиться богатому господину, но времени на обдумывание не было. Её наскоро снарядили дорожной сумкой, набросили на плечи что-то из верхней одежды, вывели из дому и повели к подъехавшей к дверям карете. Несколько минут, и карета уже неслась по дороге. Каска молчала, опустив глаза. Она стеснялась рассматривать господина глаза в глаза и, сознаться, сам он вызывал у неё страх. Что значило "понравилась", и куда она теперь едет? Может, родители просто решили избавиться от неё? Посреди дороги по хищным и каким-то странным взрослым взглядам, которые периодически бросал в её сторону господин, Каска начала понимать смысл этого "понравилась" и окончательно поняла, когда господин рванулся в её сторону, пытаясь схватить за руки. Каска закричала, попыталась сбежать. На ходу толкнула дверь, выпрыгнула из кареты и понеслась в лес. Но далеко убежать не успела. Господин нагнал её, заломал руку за спину, бросил на землю. Каска вскрикнула и попыталась высвободиться, но её придавило к земле грузное тело нападающего. Господин разорвал жалкое платьице у неё на груди и... Тут должно было начаться что-то совсем страшное, но в действие вмешался ещё один человек. Это был молодой парень с белыми волосами, в белых доспехах, на белом коне, немногим старше самой Каски. Он появился внезапно и незаметно, почти бесшумно. Ударом меча прошёлся ровно по уху богатого господина, заставив того вскрикнуть и прервать свое занятие. Отрубленное ухо упало на землю. Господин в каком-то отупении и ужасе зажал рукой рану. — Думаешь, если родился дворянином, то тебе все дозволено? — с отвращением сказал парень и в следующую минуту его взгляд упал на Каску. Вся съежившаяся, трясущаяся от страха, в разорванной одежде, практически совсем беззащитная она представляла собой жалкое зрелище. — Ты знаешь же, что с ним делать? — парень достал меч и бросил его так, что лезвие воткнулось в землю, и девочка могла дотянуться до рукояти. Меч не был большой и тяжёлый, по сути это была шпага, тонкий узкий клинок, который вполне мог держать в руках ребёнок, — если тебе есть, что защищать, хватайся за меч! Каске не нужно было объяснять дважды, она потянулась к рукояти, схватилась за неё раньше, чем успел это сделать господин, подняла меч обеими руками. Господин принялся ее душить. Каска изо всех сил воткнула в него меч. Меч вошёл до эфеса. Хриплый вскрик, бульканье. Мёртвое тело упало на землю. Беловолосый подошёл и опустился рядом с девочкой на колено, положил свою руку на её судорожно трясущиеся, все ещё сжимающие меч. Медленно и серьёзно кивнул, словно показывая, что понимает все, что она чувствует, и словно подтверждал, что выбор она сделала правильный. Завернул её в одеяло поверх разорванного платья. На глазах девочки выступили слезы благодарности. Для неё он был спасителем, словно ангел, пришедший на помощь беззащитному ребёнку, отданному на поругание. Он задержался возле неё, не говоря ни слова, пока его не окликнули. — Гриффит, мы закончили, — ещё один мальчишка со светлыми (но не белыми) волосами, собранными в хвостик. Гриффит оглянулся. — Что мне делать? — растерянно прошептала Каска. — То, что ты хочешь, — ответил Гриф, вернулся к остальным, вскочил на коня, готовясь уже было ехать дальше, как вдруг: — Стойте! — пробормотала Каска. Поднялась, — возьмите меня с собой! Один из парней, темноволосый с выпирающими скулами и кривой усмешкой, зло рассмеялся: — Ты? Девчонка? Да ты знаешь, кто мы такие? Мы не просто какие-то воришки! Скоро у нас будет своя армия, а женщины и дети будут нам только мешать. — Но я не могу вернуться назад! Моя семья меня продала, я обуза! Если нужно научиться держать меч, я научусь! — слезы градом катились с её глаз. — А девчонка серьёзно, — хмыкнул темноволосый. — Что же мне делать?.. — Каска задыхалась от слез и боли. — Я же уже сказал тебе: то, что ты хочешь... — тихо произнёс Гриффит. — Я хочу пойти с вами... — Если ты хочешь идти с нами... Это твой выбор. Ты же знаешь, что будет тяжело и ты можешь умереть? Каска кивнула: — Да. Гриффит улыбнулся. "Вот и славно" говорила его улыбка. — Девочка идёт с нами. С этого дня она часть команды. *** — Перестань вести себя как идиот! — светловолосая шикнула на Серпико, когда, уже вернувшись в свой лагерь, они случайно остались одни. — А в чем же я повёл себя "как идиот", позвольте поинтересоваться? — лукавая улыбка, но в глазах грустное ожидание ответной тирады. — Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю. Твоя болтовня с офицером Азоном. Твоё счастье, что он относится к таким выходках как к шуткам. Будь на его месте другой... — Будь на его месте другой, я бы, вероятно, молчал. — хмыкнул он. — Я и сам достаточно хорошо разбираюсь в людях, чтобы видеть, когда можно говорить, когда нет. Девушка вздохнула. — Я знаю, какое глубинное отвращение ты испытываешь к нашей Церкви... — начала она и осеклась, видя в ответ напряжение на его лице. — Но если они узнают о том, что знаем мы... Конец нам обоим. — Я думал, ты уже забыла... — протянул было парень, отводя взгляд. — Ты думаешь, у меня нет сердца? И я забуду... — девушка прикусила губу. — Я знаю, какого труда тебе стоит изображать "приверженность нашим идеалам"... — По-моему, я её и не изображаю. Я просто молчу. А, если и говорю, то разве ж в этих безобидных речах есть хотя бы тень ненависти? Я же "шутник" по жизни. Да? Ну, для тебя, наверное, клоун. — Ты идиот по жизни... — Окей. Я идиот. — беспрекословное согласие, от которого только больнее. — Я свободен? Девушка покачала головой, не найдя слов, чтобы его задержать. Хотя... Уже очень давно так много невысказанного жгло душу, душило, рвало на части. — Проваливай. — отрапортовала она так же безэмоционально и закрыв глаза. Что было полной противоположностью того, что ей на самом деле хотелось сделать. — Как скажете! — "лис" идёт к двери, но перед самым выходом оборачивается. Знает, что она хотела сказать нечто совсем другое. — Если я всё же вам понадоблюсь... Вы знаете, что я всегда рядом... *** Гатс тренировал руки, пробуя разные удары меча и вспоминая слова Каски, когда его занятия прервал знакомый голос. — Уже можешь держать меч? Ух ты! Хотя тебе досталось больше, чем мне.. Ты правда крут. Гатс обернулся. К нему поднимался Гриффит, одной рукой опираясь на костыль. Видно, что движения причиняли ему немалую боль. Поднявшись, он оперся спиной и локтями на стоящее позади возвышение вроде недостроенной стены и выдохнул. — Прости за вчерашнее. Слышал, вы с ребятами приходили меня навестить, а эти чиновники вас не пустили... Они думают, что добьются моего расположения, если будут каждый день приходить... Меня от них уже тошнит. — он с усталым видом обернулся на Гатса и запрокинул голову, рассматривая небо. — Но что сделаешь... Это нужно, чтобы нас приняли ко двору. Гатс молчал. Он не совсем понимал, зачем им надо было становиться королевским отрядом, терпеть все выходки "сиров" и "милордов" из богатого общества, когда они все, включая своего командира, не испытывали к этим "лордам" ничего кроме отвращения. — Носферату Зодд... — задумчиво пробормотал Гриффит, — это было похоже на страшный сон, да? Кто бы мог подумать, что такие чудовища существуют.. С другой стороны их существование доказывает, что, возможно, есть что-то ещё за пределами нашего понимания... Боги.. Или... — Ты хочешь сказать "демоны", — закончил за него Гатс. — А это не одно и тоже? — улыбнулся Гриффит, с виду невинно, но как-то скептически. — Кто знает... Кстати, а как я выбрался? Я же, кажется, потерял сознание на полпути. — Это та штука, которую ты носишь, тебя спасла. Он улетел как только её увидел. — О, правда? — лицо Гриффита вытянулось, он с удивлением вытащил из-под рубашки свой красный камень. — надо будет поблагодарить ту цыганку, которая дала его мне. — невинная детская улыбка, — эта штука отгоняет злых духов. Гатс вспомнил слова Зодда, от которых холодок бежал по спине. "А ведь Зодд знал, что это за камень..." — Я снова у тебя в долгу. — Почему? — Гриф смотрел на него с удивлением. — Ты спас меня. Вернулся. Хотя для такого спокойного уравновешенного человека как ты это был очень опрометчивый поступок. Три года назад ты сказал, что не можешь потерять такого хорошего бойца. Но ты рисковал жизнью ради простого солдата. Ни один командир наёмников не пошёл бы на это... Так в чем на самом деле причина? Беловолосый улыбнулся. Обернулся к зелёному пейзажу за недостроенной стенкой, на которую до этого опирался. — Ты сильно придираешься к словам. Я уже не помню всего, что тогда говорил... — опустил голову на руки, задумчиво смотря куда-то вдаль. — А она нужна вообще, причина? Скажи, нужна мне причина, чтобы рисковать собой, когда я пытаюсь спасти тебя? Гатс не знал, что ответить. Временами он совсем не понимал этого человека. *** Святая Церковь была сущностью, конечно, премилой, но настолько же двуликой. Встречая прихожан на утренней проповеди, она делала милое улыбчивое лицо. Сияла ликованием, любовью и добродетелью. Но стоило человеку отвернуться от святого устава, как у него появлялся шанс своими глазами запечатлеть второй её лик. Более мрачный, грозный и почти безумный. Подчас теряющий человеческие очертания... Причина этого двуличия была в том, что Церковь зиждилась, прежде всего, на понятии Инквизиции. А Инквизиция занималась тем, что очищала этот прогнивший мир посредством пламени. У Инквизиции был свой отряд рыцарей. Она считалась священной и неприкосновенной, по положению в обществе равняясь королевской армии. Хотя многие вещи, которые творили эти блюстители слова божьего, вызывали двойственное отношение у самих вояк из отряда. Из-за чего даже в рядах церковных людей ходило немало слухов про подвалы его святейшества Инквизитора, господина Мозгуса, и, дескать, творящиеся в них ужасы. Что касается, непосредственно, самого отряда... Некогда это была совершенно отдельная организация, состоящая из младших сыновей богатых семей. "Войско" это только называлось "войском". Настоящей целью его существования было то, что богатые люди, конечно же, не желали, чтобы их отпрыски умирали на войне. А потому куда проще было отправить сих отпрысков в отдельное место и дать им более важную миссию: служение Церкви. Многим позже отряд прибрал к рукам его святейшество Инквизитор, постепенно меняя изначальный смысл и превращая этих гордых господ в людей, боязливо косящихся в темноту коридора и перешёптывающихся между собой. Так как сам отряд изначально носил лишь символический характер, в нём была одна старая традиция. Символом и одновременно командиром этого липового "войска" всегда была девушка. Девушка, которая чиста и телом, и духом, чтобы самим своим существованием вдохновлять на служение Господу. Последние несколько лет роль этой девушки-символа исполняла юная госпожа Фарнезе. Дочь одного важного господина (можно сказать, святого покровителя всего, что связано с Церковью), который послал её в ряды этих "доблестных воинов" по причине какой-то тёмной истории. Девушка пыталась сжечь родной дом и была спасена из пламени своим личным слугой. Парнем её возраста, которого её отец отправил следом за ней. Чтобы защищал. А скорее, чтобы не мешался лишний раз под ногами. Принять в свои ряды девушку, которую родной отец сквозь зубы называл дьяволом? Но уж что-что, а сжигать она умела. Юная госпожа Фарнезе нашла в этом свое призвание. Даже опытные вояки останавливались в молчании, видя её глаза, завороженные пляшущим пламенем. Видя улыбку, играющую на её губах. Видя это отражение чистого безумия. Желание причинять боль другим, выплескивая боль свою собственную... — Это у неё семейное. — Любовь к пламени у неё в крови. — деловито перешептывались сослуживцы, тут же замолкая, стоило юной особе поймать их своим взглядом. Единственным, кто молчал, безэмоционально отводя глаза (а, при возможности, и вовсе смываясь куда подальше), был её слуга. Молодой человек с бледной кожей и рыжими волосами. Его безэмоциональность появлялась в моменты, когда он испытывал растерянность, ужас или мысленно отвергал то, что перед ним происходило. В другое время он бывал едким, насмешливым или слегка шутливым, в зависимости от того, кто рядом с ним находился. Он бывал, конечно, и серьёзным, но не любил показывать свою "серьёзную сторону" другим. Ведь клоунское амплуа служило куда лучшей защитой. За ним куда легче было прятать все то, что он на самом деле испытывал. Казалось, ничто не могло нарушить этот неизменный тандем. Сумасшедшая госпожа, развлекающаяся пламенем, и её молчаливый компаньон. Но был один единственный случай, едва не привлекший к ним лишнее внимание. Впереди выстроилась череда бедняков, отправленных на костёр. Как обычно, это были люди самые опустившиеся, изъеденные голодом и болезнями, едва ли сохранившие человеческий облик и интеллект. Фарнезе готовила пламя, чтобы начать ставший уже каждодневным ритуал, но... Ее спутник замер, рассматривая выстроившуюся череду "жертв". Его прошибла дрожь, и он что-то негромко произнёс трясущимися губами. — Это какая-то ошибка... — совсем тихо. — Мама... Фарнезе нахмурилась. — Что? По толпе пробежали недовольные шепотки: — Он сказал, что там стоит его "мать"? — Неужели господин рыцарь родом из низшего сословия? — Из опустившихся крестьян! — Это не крестьяне, это хуже! Мусор под ногами! — Падшие женщины! — Прокаженные! — Сумасшедшие! — Сын шлюхи! — Сын одержимой! — Неужели он имеет связи с дьяволом?! — Какой ужас! — Его самого надо бы на костёр! — Жги дьявола! Серпико стоял мрачнее тучи, опустив голову, прекрасно понимая, к чему приведут эти разговоры. При всем том раздражении, которое вызывала в ней его обычная безэмоциональность, его умение молча принимать на себя её злобу, его идиотские, всегда не вовремя высказываемые шуточки... Фарнезе вовсе не хотела потерять своего спутника. Который, собственно, с самого детства был ей единственным близким человеком. Недолго думая, она выбежала вперёд, заслонив собой объект разгорающегося негодования. — Это злые языки! Все рыцари Церкви чисты и сердцем, и происхождением! Какой ублюдок посмел это сказать!? Толпа молчала. — Пусть тогда он докажет нам, что это не так! — крикнул кто-то. — Да! — Жги дьявола! Жги дьявола! Топот тысячи ног. Ритмичные удары о землю вил, палок и подобранных железяк. Этот ужасный рокот и мрачное ликование стеной надвигалось на них. Уже не первый раз они стояли одни против целого мира. Спина к спине. Два брошенных ребёнка. Фарнезе хорошо знала этого молодого человека. Знала, что он никогда не сможет перейти черту, за которой будет совершено преступление. Но знала также и то, что если они продолжат стоять как вкопанные и не дадут толпе того, чего она жаждет, они сами станут жертвами на костре. Особенно он. Как она могла потерять единственного, кто ей дорог? Фарнезе зажгла факел. Вложила его в онемевшую руку своего спутника. — Фар... Ты с ума сошла? Я не могу! — прошептал он. Глаза расширились от ужаса. Губы дрожат. — Нет… Она сама чуть не плачет. — Ты хочешь, чтобы они ТЕБЯ сожгли? Серпико попятился было, отказываясь принимать протянутое ему оружие, но девушка крепко держала его за руку. Закрыла глаза, чтобы не видеть этого смятения, этого выражения крайнего ужаса на его лице. — Ты должен! — Нет... Но она больше его не слушала. Шаг, ещё один. Она сама подвела его к сложенным под обречёнными сухим веткам. Его бессильная рука была крепко зажата в её ладонях. Факел медленно опустился вниз. Пламя коснулось древесины, заставляя её изойти искрами.. Они стояли бок о бок, словно один человек. Серпико больше не произносил ничего. Возможно, впервые, единственный в жизни раз, он больше не мог надеть на лицо маску безразличия. Пламя разгоралось, унося за собой воспоминания и частицу жизни. Словно обгладывая далеко не только тех, кто возвышался сейчас на костре. Фарнезе молча плакала, прижавшись своей щекой к его и продолжая держать его руку. Только уже не ради факела. Это прикосновение. Этот секрет, навеки связавший их. Связавший ещё больше, чем что-либо другое до этого. С тех пор они почти никогда не разговаривали нормально. Только смотрели друг на друга и сразу же отводили глаза. Или перебрасывались парой слов, но совсем не о том, о чем им хотелось. К тому же именно с этого момента Серпико стал уходить, едва завидев огонь. Даже если это был безобидный огонь в камине. Даже если это означало замёрзнуть и заболеть. Он нарочито отворачивался и находил тысячи причин, чтобы больше никогда не смотреть на пламя. Она, утонувшая в жестокости, которой обильно наделила её родная семья. И он, всегда избегавший причинять боль другим, но теперь поневоле заклейменный следом страшного преступления. — Иначе они убили бы тебя... — шепчет она, но в ответ молчание. Его рука в её ладонях похолодела как рука мертвеца. — Ты должен меня простить... ... Но простит ли? *** Уличные дети сидели в кружок. Их было человек восемь. Одни на траве над почти потухшим костром. — А ты знаешь сказку про фэйри? — Кто такие фэйри? — Это как феи или эльфы. Только они не всегда добрые. — Не всегда? — Да. Они иногда похищают детей. — Похищают? — Да, особенно в холодные зимние ночи. — С небес спускается волшебная карета. — Вся расписанная золотом! — И драгоценными камнями! — В ней едет принцесса! — Она так красива, что словами не описать. — Пока она едет, она выбирает себе мальчика. — Или девочку. — Кого-то помладше. — Чтобы он маленький был, и размером походил на фэйри! — Взрослые их не интересуют! — Найденного она забирает с собой. — Обещает ему счастье, тепло... — И красивую жизнь! — Да только говорят, что становится он потом демоном! — Появляется по ночам в родном доме и горько плачет! — Да только он уже больше не человек. — У него когти! — Клыки! — И волосы рыжие-рыжие! *** Маленькая девочка росла в богатой семье, в которой, казалось, было все, что душе угодно. Но не было одного: настоящих чувств. — Я хочу себе новую игрушку! — всё твердила она. — Хочу живую игрушку! — Маленькая госпожа, ваш отец не разрешает вам заводить животное. — Тогда пусть это будет не животное! *** Карета, украшенная золотом и драгоценными камнями ехала по грязной дороге, посреди невзрачной сельской местности. Деревенские мальчишки в оборванной одежде прятались за полуразрушенные заборы и за углы старых домов, поскрипывающих от малейшего дуновения ветра. С изумлением они взирали на столь редкую в их краях картину. Казалось, что вместе с ослепительно белым снегом с небес спустилась карета с принцессой из сказки. Невольно вспоминались сказки о детях, похищенных фэйри. И старшие братья уводили за собой младших, не давая им засмотреться на сказочное явление. Карета остановилась посреди самой заброшенной улицы, пред довольно увесистым сугробом, выросшим прямо посреди дороги. Из золоченой двери выбежала девочка. Воистину маленькая принцесса. Тёплая белая шубка, светлые волосы, синие глаза. Лицо сущего ангела. Она неспешно, как и подобает дворянке, подошла к сугробу. Рассмотрела в нем что-то. Нахмурилась и пнула ногой. — Дерзкий щенок! Теперь, когда её нога, смахнула снег и уперлась в чью-то голову, стало понятно. Под снегом кто-то лежит. Из-под прекрасного, усеянного украшениями ботиночка выбивались уже почти покрывшиеся льдинками рыжие волосы. — В чем дело, госпожа? Так мы опоздаем на причастие! — из кареты высунулись сопровождающие. Госпожа ещё больше нахмурилась. — Почему такой маленький ребёнок умирает на улице?! — недовольно обернулась на свою свиту. — Причастие отменяется! Перенесите мальчика в карету. Мы берём его с собой. Вышедшие следом за ней люди бросились разгребать сугроб и... вытащили из него кого-то замерзшего и едва ли находящегося в сознании. Жалкая рваная одежда, едва ли подходящая для здешних холодов. Копна рыжих волос. Худое тело казалось совсем невесомым. С важным видом понаблюдав за исполнением отданного приказа, девочка проследовала обратно в свое золоченое убежище. Следом за ней в карету внесли замерзшее тело. Уже через минуту карета понеслась прочь на всех парах, стремясь как можно скорее покинуть жалкие пейзажи бедного района. *** — Мама! Мама! — Мы видели, как фэйри унесли мальчика! — верещали деревенские дети. — Это были настоящие фэйри! — Главная из них была такая маленькая и красивая! — Такая красивая, мама, что я бы и сама, не задумываясь, последовала за ней! — Они унесли мальчика, замерзшего в сугробе! — А? Да, мы знали его! — Это сын сумасшедшей, что живёт на самой окраине! — У него даже нет тёплой одежды! Неудивительно, что он замёрз! — Я видел, как незадолго до этого он подрался с мальчишками! — Они каждый вечер швырялись в него камнями! — Они разбили ему губу! — Он замерз, не дойдя до дома! — Но как же была красива та маленькая фэйри! — Мама, это была самая красивая девочка на свете! *** Мальчик очнулся в тёмной комнате на мягкой и высокой постели. Над головой были развешаны шторы из шёлка и бахромы так, чтобы при желании можно было отгородиться ими от окружающей реальности. Чуть дальше виднелось большое окно до самого пола. Серпико никогда не видел таких огромных окон в тех жалких хибарах, которых полно было в районе, где он жил. На лицо мальчику кто-то неаккуратно бросил мокрую тряпку. Тряпка была очень холодной и своим падением накрыла один глаз. Над ним сидела девочка в белом платье. У неё была белая кожа аристократки, собранные в какую-то сложную причёску, светлые волосы. После всех страшных, изможденных болезнями и пороком лиц, которые мальчик встречал каждый день в своей жизни, её лицо казалось лицом ангела. Вот только... Была ли она на самом деле ангелом? Или от ангела в ней была только внешность? — Я спасла тебе жизнь. — важно сказала она, не давая ему опомниться. — Теперь ты принадлежишь мне. Ты — моя новая игрушка. Что ж, такого поворота от судьбы он точно не ждал. *** Слуги богатого дома собрались вокруг сидящего на стуле мальчика, перевязывая уже не первую рану. Недели не прошло как он попал в дом, а количество синяков увеличилось вдвое. Голова уже пару дней как была перебинтована. Теперь рука. — Снова упал с лошади? — многозначительно спросила кухарка. Это была добрая женщина с грубым лицом и довольно необъятных размеров. — Нет. Сегодня с окна. Мальчик не привык общаться намёками и не очень понимал скрытый подтекст её слов. — Сам упал? Он пожал плечами. Ответил уклончиво: — С лошади — сам. — А с окна? Повторно неловко пожал плечами. — Ты можешь сказать нам. Мы никому не расскажем. — в разговор вмешался конюх. Худощавый человек средних лет с жиденькими волосами. — Я потерял равновесие... Когда госпожа толкнула меня... Ногой. Я всего лишь попросил её слезть с подоконника, потому что там холодно... — А на лошадь ты почему забрался? — Так повелела госпожа. Она билась. — ещё тише добавил. — Плеткой. Конюх с кухаркой многозначительно переглянулись. Женщина продолжила: — А когда тебя выудили из пруда? — Госпожа хотела, чтобы я собрал ей лягушек... — А в псарню зачем ты залез? — Госпожа заперла меня там и велела искать путь обратно... — А ожог на руке у тебя откуда? Мальчик чувствовал себя все более неловко. — Госпожа играла со мной... — В доме? — В лесу... — И во что вы играли? Он замялся. — Я не знаю этой игры... — Она что-то сожгла? — подсказал конюх. Мальчик кивнул. Слуги снова многозначительно переглянулись. — Будь очень осторожен. — добавила кухарка. — Когда-то здесь была маленькая служанка твоего возраста. Фарнезе попыталась её сжечь. — А ещё её окна выходят прямо на площадь, где казнят еретиков. — подключился конюх. — И однажды она выбежала и сама первая бросила факел на сложенный хворост. — Мы здесь слуги семьи, а не её лично. А ты первый, кого взяли в дом на правах её игрушки. — повариха сочувствующе потрепала мальчишку по голове. — А? — Да, именно так она и сказала: "Хочу себе живую игрушку!". — Так что будь осторожен. — Постарайся вырасти и уйти из этого дома живым. — заключил конюх. Такое прелестное напутствие предваряло множество тяжёлых и печальных лет, которые Серпико должен был провести бок о бок с маленькой тиранкой. *** По мощеной дороге, отливающей золотистым оттенком в свете заходящего солнца, бежит мальчик в крестьянской одежде. Длинные белоснежные волосы развеваются за спиной. За поясом деревянный меч, какими дети часто играли в то время. Он видит город, преображенный солнечными лучами, и ему кажется, что все стало немного другим. Немного лучше, чем есть на самом деле. Свет отражается от крыш, освещает фигуры людей, блестит на водной глади, которая виднеется вдалеке. "Надо поднажать, а то не успею" — думает мальчик и бежит ещё быстрее. — "Где все? Неужели они начали без меня?" Он смутно ощущает тревогу, потому что нигде не может найти своих друзей. Ему кажется, что все они в азарте игры, убежали на площадь, забыв о нем. "Как они могли уйти без меня!" — с обидой думает мальчик, — "мы ведь договаривались, и я не опоздал!". Спотыкается, чуть не падает, пытается отдышаться пару секунд, и уже готов сорваться с места, чтобы бежать дальше, как чей-то приглушенный хриплый смех заставляет его обернуться. Недалеко от него сидит старушка в красном плаще, прядет нить. Большой капюшон закрывает её лицо, но мальчику кажется, что под капюшоном он может угадать широкую улыбку. От вида старушки у него почему-то пробежали мурашки по спине. Ещё немного пытается отдышаться. — И-извините... Вы не видели здесь других детей? Мальчишек. Куда они побежали? Старушка смеётся и манит его к себе высохшим крючковатым пальцем. Мальчик делает несколько неуверенных шагов вперёд, поясняет. — Я ищу их. — Мальчик мой, дай мне свою руку. — прежде, чем он успевает что-то ответить, берет его за руку, рассматривает узор линий на ладони, посмеивается, потом говорит со всей серьёзностью. — Тебя ждёт необыкновенная судьба. Ты избранный, мальчик мой. "Это все, конечно, прекрасно, но я очень спешу..." — думает мальчик. — "И это никак не поможет мне найти их." — беспокойно переминается с ноги на ногу, когда представляет себе группу счастливых детей, самозабвенно играющих на площади без него. Старушка посмеивается. — Возьми вот это. — она вкладывает в его руку странный красный камень. Мальчик недоуменно берет его. На ощупь странный, словно и не камень совсем, недостаточно твёрдый, с выпуклыми участками, напоминающими что-то, что никак не ассоциируется с камнем. — Он будет твоим талисманом. Береги его. — снова посмеивается. — Но вы так и не сказали мне, видели ли здесь других детей, — напоминает ребёнок, мало обращая внимания на её слова. Она смеётся уже более явно. Показывает рукой в сторону площади. Мальчик оборачивается, ему даже мерещатся детские голоса. Спешит продолжить путь, как за спиной слышит взмах крыльев, словно взлетает большая птица. Оборачивается — нет никакой старушки. Пропала. "Что-то очень странное происходит", — но мальчик продолжает путь, зажав в руке странный камень. Солнце ещё ярче освещает улицы города. Ещё сильнее становится ощущение непринадлежности этого места тому миру, который он привык видеть. И на мгновение ребенок словно попадает в странное измерение, хотя продолжает бежать. Улицы этого города, этого королевства, освещены солнечным светом. Здесь нет ран на теле крестьян. Нет ударов кнута. Нет криков господ. Все люди равны и выполняют свою работу вместе, сообща. Делят друг с другом воду и хлеб как одна большая семья. Дети, которых никогда не бьют родители, счастливые, резвятся у фонтана. Все словно наполнено божественной красотой, высшей моралью... Мальчик останавливается и смотрит вокруг как завороженный. Ах, как велико его желание присоединиться к этим счастливым детям, стать частью их маленького сообщества. Всё его существо готово кричать, что он будет самым праведным и самым хорошим, будет заботиться обо всех и, если нужно, брать на себя их работу, лишь бы ему позволили хоть на один день оказаться в этом мире. Мальчик бежит к ним, кричит, махает руками,. В голове стучит одна мысль: "Примите меня, пожалуйста! Примите меня!" Но только он добегает до них, только протягивает к ним руку, как прекрасное видение рассыпается, и он снова оказывается в своём городе. И солнце больше не украшает для него эти улицы, хотя продолжает светить и все также золотит мостовую. Теперь он явственно ощущает запах пота, тухлой рыбы и крови из чьих-то ран. Кто-то кричит от боли, кто-то бьётся лицом об землю, чтобы быть прощенным, ничего грешного не совершив. Где-то плачет ребёнок. Отвращение к собственному миру, столь же сильное, сколь и любовь к минутному видению, пронизывает его. Мальчик не способен больше бежать искать своих друзей и, выбившись из сил, прислоняется к стене. Скатывается наземь, садится, обняв колени. Перед глазами чудное видение, в руках зажат странный камень, только что переданный ему старушкой. *** " С самого детства я чувствовал дыхание смерти..." Свой первый дом, обитель выжившей из ума матери, которая сама напоминала ведьму или чудовище из детской сказки, он запомнил как место гнетущее и болезненное, полностью безысходное. Нечего было есть, негде спрятаться от холода. Дом был слишком старым. Каждый его скрип напоминал живущее отдельной жизнью монструозное существо. Пригодной для жизни была только маленькая комнатка на втором этаже. Все остальное уже почти превратились в развалины. Эта маленькая комнатка была слишком мрачной. В ней никогда не хватало света. А закрытые окна рождали ощущение нехватки воздуха. Словно сам дом душил свою маленькую жертву, постепенно высасывая из неё жизнь. А самым ужасным была сама его мать. Она практически не вставала с кровати и требовала от мальчишки не просто следить за домом и работать везде, где он мог, но ещё ухаживать за ней. Кормить с ложечки и протирать сухой тряпкой её спину. Эта спина, покрытая жуткими выступающими дугами рёбер, жёсткая сморщенная кожа, высушенное лицо, напоминающее череп скелета. В такие моменты собственная мать казалась ему каким-то чудовищем. И мальчик только и ждал, что вот-вот её глаза вопьются в него словно два копья, а рот разверзнется и поглотит его. Но самым ужасной её чертой было даже не это. А её абсолютное безразличие к реальности. Она постоянно грезила о неком богатом человеке, осчастливившем её некогда роскошными платьями и подарившем ей сына. Но... Эта женщина настолько ушла в мечты о несбыточном, что не замечала собственного ребёнка. Не видела его горя и боли. Не видела, что каждый день его бьют на улице, смеются или бросают в спину камни. Не видела, что от голода он уже едва держится на ногах. А от холода — постоянно болеет. Ведь у неё были тёплые платья, подаренные тем богатым человеком, а у него не было ничего, могущего закрыть маленькое тело от холода. Так что, вспоминая свой дом и те минуты, когда он уже умирал на улице, Серпико понимал, что назад пути нет. К тому же маленькая тиранша подобрала его словно бы и не просто так... Иначе зачем ему одному она показывала свой алтарь для сожжения плохих вещей? Ему одному разрешала охранять её сон? Ему одному доверяла какую-то искалеченную часть себя? А если так... То не увидела ли она тогда, в тот зимний вечер, что и сама "умирает" от бесконечного холода своего дома? Стены которого были сплошь увешаны странными барельефами, изображающими каких-то нечеловеческих существ. Дома слишком большого для одной маленькой девочки. Дома, лишенного теплоты и человеческого внимания. Дома, в котором никто не мог разделить её горести. Из-за чего она научилась превращать их в пламя. Их несчастье и неимение выхода связали этих двоих в какой-то ненормальный клубок. В котором Фарнезе позволялось делать все что она захочет, а Серпико молча сносил все её выходки. *** Двое детей стояли на широком балконе богатого дома. Девочка играла с плюшевым кроликом, довольно жёстко таская его за собой. Мальчик как-то грустно рассматривал внизу какую-то сцену, облокотясь на перила. — Что ты там такое увидел? — девочку раздражало, когда он замирал в молчании и смотрел не на неё. — Почему они смеялись с того ребёнка? — приглушенно. — Потому что он бастард. — Бастард? — Да. Серпико, ты что, не знаешь, что такое бастард? Мальчик пожимает плечами. Фарнезе недовольно вздыхает. — Неуч. Это когда один твой родитель из высшего сословия, а второй из низшего. Внебрачный ребёнок богатой семьи. — ... — Чего ты застыл как истукан?! Иногда ты такой странный! *** — Приведите ко мне мальчика! Когда отец Фарнезе прибыл домой, Серпико многое понял. Как он и думал, отец её был человеком холодным, жестоким. Слишком суровым, чтобы попытаться хотя бы услышать своего ребёнка. Но мальчик, конечно, не думал что её отец вдруг заинтересуется им самим. — Будь осторожен. Яблоко от яблоньки. Отец не лучше дочери. — успели шепнуть ему слуги, прежде чем дверь захлопнулась, и Серпико остался один на один с человеком высоким и грузным, облаченным в богатые одежды. (Серпико не сильно хорошо разбирался тогда в видах одежды богатых людей, поэтому определял это просто как "богатые одежды".) — Ну, игрушка, что ты можешь рассказать о себе? Серпико лишь пожал плечами. Ему нечего было рассказать этому человеку. — Осталось ли у тебя что-то в том мире, откуда ты пришёл в этот дом? — У меня осталась мать, господин. Без меня о ней некому заботиться. — Хм... Мать, говоришь... О ней позаботимся. А что это за медальон ты носишь на шее? — А? Вот уж неожиданный вопрос. Этот медальон когда-то очень давно дала ему мать. Велела носить всегда и везде, не снимая. Потому что этот небольшой артефакт был передан ей его отцом и якобы свидетельствовал о его благородном происхождении. — Я спрашиваю, что висит у тебя на шее? — Это медальон, который очень давно дала мне моя мать, господин. — Что за медальон? — Подарок моего отца... — Дай я взгляну. Серпико послушно снял и протянул ему маленькую позолоченную вещицу. Щелкнула застежка. Человек настороженно рассматривал обрывочек старой фотографии, хранящейся в медальоне все это время. Потом тяжело вздохнул. Наконец, вернул мальчику его вещь и нервно отёр пот с лица. — Чёрт возьми... — пробормотал он. В ту минуту Серпико не сразу понял причину его реакции. А ведь в медальоне всегда хранились одна и та же фотография, которую он видел сотни раз. Фотография его матери в молодости с её любимым мужчиной. "Неужели?" Осознание заставило его открыть рот от удивления. — Никогда не смей никому об этом рассказывать! — шикнул этот странный человек. Тот самый, что был и причиной безумия его бедной матери. — Одно слово, и ты больше не увидишь этот дом! Понял? Серпико молча кивнул. — Я не скажу об этом никому ни слова, господин. — Ох... Наследство я уже поделил между тремя старшими сыновьями... Но. Я могу дать тебе образование и достойное воспитание. И, будь уверен, что ты будешь хорошо устроен в жизни. Если будешь молчать. — А что мне сказать матери, господин? — Только это. — Хорошо, господин. *** Серпико послушно рассказал матери только то, что требовалось. "Моя бедная-бедная мать...". Тяжело было хранить молчание, смотря на эти иссушенные и туго обтянутые кожей кости. Смотреть в эти безумные глаза и не показать лишнего под их взглядом, пронизывающим насквозь. Но куда тяжелее было понимать, что Фарнезе на самом деле его сводная сестра. Понимать и молчать. Ведь его уста были плотно запечатаны обещанием. Сознаться, этот факт даже расстраивал, потому что именно тогда Серпико уже начал осознавать, что эта маленькая тиранша ему даже нравится. Нравятся, конечно, не её издевательства... А то, что она, все таки, была единственным человеком, с которым они могли вместе разделить то, что чувствовали на самом деле. Даже если они никогда не говорили об этом напрямую. Он мог обнять её, если она позволит, и сидеть в молчании, которое говорило лучше любых слов. А теперь он знал наверняка, что роль "молчаливого компаньона" навсегда станет единственной ролью, которую ему дозволено будет играть в её жизни. Собственно, из-за этого и произошёл тот ужасный пожар в доме семьи Вандимион, после которого эти двое оказались в "благочестивых" рядах Церкви, а затем и Инквизиции. *** Нижний город. Богом забытое место, обитель нищеты и простонародья. Серые камни на серых стенах, по улицам тащатся усталые люди. Где-то кто-то кричит, кого-то бьют, кто-то плачет. Пахнет отходами, тухлой рыбой и засохшей кровью. По улицам шныряют дети. Чумазые, худые, в рваной одежде, многие в ссадинах и ушибах. Носятся, размахивая деревянными мечами, нацепив поверх крестьянской рубашки найденные или самостоятельно смастеренные элементы доспехов. Они делятся на отряды и дерутся друг с другом, подражая войнам взрослых. Бьются, что есть сил, падают, разбивают колени, ранят руки, снова встают и снова дерутся. Наградой служит "трофей". Какая-то особенная вещь, найденная или оброненная взрослыми. У кого-то это стрела, у кого-то нож, у кого-то настоящий меч, который и держать-то в руках, будучи таким маленьким, нелегко. У кого-то золотая цепочка или заколка с жемчужинами.. Все это вещи, падающие в их "нижний" мир, как правило, из мира "верхнего", мира богатых людей. Странное отношение к этому миру сложилось в детской среде. С одной стороны вещи, выпавшие из него и случайно попавшие к ним в руки, воспринимались детворой как драгоценности, словно кусочки волшебной сказки. Об этом мире им отчаянно хотелось мечтать, он был главным объектом и основой всех их игр. С другой стороны все они знали как строго наказывались попытки незаконного проникновения в "верхний" город. И все в страхе опускали глаза, когда взрослые задевали столь волнительную для них тему. Страх этот рождал тревогу, горечь и смутное осознание, что мечта о сказочном мире живёт только среди детей. Стоит им вырасти и пойти по стопам отцов, работать с утра до ночи, как все мечты неизбежно покинут их. Но это отчаяние делало лишь более важными мгновения ускользающие, мимолетные. Их сказочный мир должен был оживать немедленно и полноценно, во всем своём цвете. Потому они и сражались за него отчаянно, до крови, до слез, до царапин и ободранных коленей. Когда битва заканчивалась, между отрядами воцарялось временное перемирие, и все уставшие, потные, выбившиеся из сил, но довольные как коты весной, устраивали привал. Сидели на мостовой, гуляли, непринуждённо болтали, бросали камушки в реку. В общем занимались всем тем, чем обычно занимаются дети. *** Накануне приехал отец, до этого интересующийся жизнью детей не чаще, чем раз в год. И этот приезд сильно отличался от всех предыдущих. Раньше он видел в своей дочери лишь какое-то подобие нежеланной болячки. Выросла сама по себе. Если зудит — применить мазь, и пусть дальше себе зудит... Но сейчас он неожиданно обратил внимание, что она, а вместе с ней и Серпико, уже больше не дети. То ли тот факт, что Фарнезе перестала быть маленькой девочкой в розовом платьице с плюшевым зайчиком привел его к этой мысли. То ли кто-то из знакомых дал выгодное предложение. То ли его просто бесило, что на все балы и приёмы, где требовалось с кем-то танцевать в паре или идти под руку, Фарнезе упорно таскает за собой своего слугу... Это осталось загадкой. Но отец принял внезапное решение, что взрослой дочери больше не место в отчем доме. Кандидатура была уже выбрана без участия Фарнезе. Она даже не видела и не знала в лицо своего будущего жениха. Возражать отцу было бесполезно. Для этого человека дети были подобны плодам, которые растут до определённого момента в саду. И которые потом можно просто сорвать, чтобы отправить их на стол в качестве сладчайшего дополнения к десерту. Это единственный день, когда она, обычно такая сильная и независимая, не могла превратить свою печаль в пламя. Когда Серпико и сам не знал, что ему делать. Правильно было отпустить "сестру". Но... Его душа уже не могла её отпустить. Он навсегда запомнил, как, когда уже стемнело, она бросилась в его объятия. Впервые настолько беззащитная. Впервые больше не "хозяйка". Впервые решив дозволить ему, своему безмолвному "рабу", делать все, что он захочет. — Я не... Не хочу уезжать... Отсюда. Я нигде больше не смогу жить. Если только ты сбежишь со мной... Если возьмешь меня... Мы ведь оба такие ненормальные... Но... Он не смог сделать ничего. Только взял её за дрожащие плечи и держал. Даже ни слова не говоря. Фарнезе смотрела на него с полным непониманием. Неужели после стольких лет рядом, плечо к плечу, когда она решилась, наконец-то открыть ему свои чувства, он... просто отвергает её? Неужели за годами детских издевок он не смог увидеть ничего большего? Разочаровавшись, она несколько секунд продолжала смотреть на него и в отчаянии качать головой. А потом сорвалась и побежала. Серпико молча смотрел ей вслед, снедаемый точно таким же отчаянием. Ведь не смел он ни нарушить тайну, ни преступить черту. Через несколько минут дом наполнится суматохой и голосами. — Пожар! Мы горим! Фарнезе сошла с ума и бежала по коридорам, поджигая все, что видит. Пока все думали, как выбраться, спасая себя, Серпико думал о том, как спасти её. Пламени он не боялся. И в последний момент подхватил её, падающую, над охваченной огнём лестницей. Плача, эта воинствующая, но все ещё хрупкая, девушка крепко обняла своего спасителя, пряча лицо у него на груди. Прежде чем потерять сознание. Так он последним покинул горящее здание с ней на руках. Дом не успел сгореть полностью. Да и последствия пожара было не так сложно восстановить, учитывая внушительное состояние семьи Вандимион. Однако отец не простил ей этого проступка. И сослал их двоих туда, где огонь был неотъемлемым элементом профессии. В лоно Святой Церкви и её незыблемой Инквизиции. *** Среди этой дружной компании выделялся один мальчик. У него была редкая внешность — бледная кожа, длинные белоснежные волосы до лопаток, голубые глаза. Несмотря на поношенную, местами рваную крестьянскую одежду и такой же деревянный меч, как у всех, во всем его облике сквозило ощущение чего-то аристократического, не принадлежащего "нижнему" городу. В том, как безупречна была его осанка, как он всегда держал голову высоко поднятой и смотрел прямо в глаза, в то время как выходцы из простонародья, собратья его по несчастью, всегда сутулились и инстинктивно опускали лица, пытаясь вжать голову в плечи — жесты, отличающиеся мировоззрение слуги. Тогда как этот малыш проявлял жесты, скорее свойственные выходцу из аристократии. Графской, а не то и даже королевской семьи. Ходили разные слухи насчёт этого среди горожан. Мальчик вполне мог быть одним из "бастардов" — распространённое явление того времени, когда богатый мужчина выбирал себе в качестве любовницы женщину из простонародья и родившийся от этой незаконной связи ребёнок. Его никогда не видели с матерью или с отцом. Складывалось впечатление, что отец его действительно мог быть каким-нибудь графом или князем из верхнего города, а мать так плоха, что, бедняжка, не может выйти на улицу, или же просто давно умерла. Помимо внешности мальчишка был сообразительнее остальных, учился быстрее (крестьянских детей не учили, но он пытался учиться сам, чему и как мог) и больше полагался на ум, чем на физическую силу. Пока дети из крестьянских семей вкладывали все свои силы в удар меча, он просчитывал их шаги наперёд и уже знал, как отразить нападение, ускользнуть от удара или чем его перекрыть. Очень ловкий и быстрый, он был неизменным победителем местных драк и "предводителем" одного из отрядов. Но также он был полностью очарован видом королевского Замка — сверкающего белоснежного дворца из детской сказки, одиноко стоящего на холме. Словно чувствуя свою непринадлежность "нижнему городу", мальчик часто прибегал на площадь, откуда было хорошо видно замок, и сидел там часами. Пытался нарисовать его, насколько мог, своей неокрепшей детской рукой. Спрашивал про замок горожан, что выглядели поприветливее. И каждый раз уходил нехотя, а то и вовсе оставался ночевать на улице, смотря на объятый лунным светом королевский дворец. Он не раз предлагал друзьям забраться туда, чтобы хотя одним глазком увидеть ту жизнь, но друзья были напуганы слухами о жестокой расправе и не допускали даже такой мысли. Всё, что им оставалось, это продолжать подбирать свои находки, "трофеи", выпавшие случайно из лучшего мира. "Всё равно. Однажды я доберусь до этого замка!" *** — Офицер Азан может вас заменить. — сухо сказал старик. — Что? Но я же хорошо выполняю свои обязанности... — начала было Фарнезе. — Приказ исходил от вашего отца. — сухо добавил старик, смерив её равнодушным взглядом. Фарнезе от ярости сжала кулаки. Это стало опасным сигналом для Серпико, стоящего за ее спиной и прекрасно подмечающего малейшее изменение в настроении своей хозяйки. *** Девушка вылетела из дверей и понеслась вниз по лестнице. "Лис" поспешил за ней следом. — Командир Фарнезе! Фарнезе, пожалуйста, подождите... — начал было он, почти её догнав. Но "командир" только разозлилась ещё больше. Развернулась и с размаха дала ему пощёчину. — Больно... — охнул Серпико, потирая щеку и не очень понимая, за что ему досталось на этот раз. — Ты доложил отцу! Мне все известно! Это ты докладываешь ему обо всем! — Э? — И о том, что меня радуют сожжения, ты тоже ему рассказал?! — смерила его презирающим взглядом. Серпико молчал. — Что ж, ты, конечно, прав, что не бросил его... Того настырного старикашку... Но! — тычет пальцем ему в грудь. — Не забыл ли ты, что твоя госпожа — я! И ты поклялся в этом ещё раньше! Я! Твоя! Единственная! Госпожа! Отвернулась сделала несколько шагов вперёд. Добавила тише: — Ненавидишь меня? — Отчего бы мне? — всё так же непонимающе. — Ладно, забудь... *** Беловолосый мальчишка сидел на земле, прислонившись спиной к стене здания, кутаясь в жалкую порванную тряпку. Близилась зима. Пальцы онемели, зубы стучали, плечи сотрясала дрожь, сил дойти до какого-либо убежища просто не было. Тёмный, бесконечно погрязший в суете и безразличии, "нижний" город сегодня не удостоил его даже куском хлеба. Хотелось есть, денег не было. Было уже поздно, все остальные дети разошлись по домам. Один он сидел, кутаясь в жалкое подобие одеяла и с какой-то грустной полуироничной мольбой вглядываясь в замок, возвышающийся высоко над городом. Там живут красивые люди, которые никогда не замерзают на улице, у которых есть дом и любящая семья. Это место манило его с самого начала. В голове отчаянно билась мысль "Чем я хуже? Почему мне нельзя даже одним глазом увидеть...". *** "3 года служить в Церкви и только сейчас спуститься в подвал Инквизиции? Что ж, похвально..." Пока Фарнезе беседовала со Святым Инквизитором, лордом Мозгусом, Серпико лишь оглядывался по сторонам. Конечно, он приблизительно знал о том, что в этих подвалах происходит, но, все же, видеть это своими глазами было куда тяжелее. Сам инквизитор едва ли был похож на человека. Жёлтые глаза, недобро посверкивающие в полутьме. Квадратное лицо и не менее квадратная физиономия. Массивные руки, предназначенные скорее для раздавливания голов, чем для написания книг или проявления ласки. — Простите! Простите! Простите! — какую-то светловолосую девушку в жалких остатках платья тащили по коридору. Лицо все в слезах. Руки закованы в железные цепи. То там, то здесь мёртвую тишину прорезали крики и вопли мучимых. По спине шёл холодный пот. Разговор с этим "квадратнолицым" человеком полностью ускользнул из его внимания, потому что, глазея по сторонам, Серпико постоянно подмечал все новые и новые ужасающие подробности. Вот из железной девы выбросили мёртвое тело. Всё израненное с застывшим на губах криком ужаса. На смену ему притащили новое и ещё живое. Даже более того, это была та самая девушка, которую так отчаянно спасал встреченный ими недавно человек в чёрном. "И... Её так просто убьют?.. Быть не может...". Да, действительно, не может быть. Едва исполнители наказаний попытались закрыть двери железной девы, как какая-то огромная сила воспротивилась им. Двери жуткого орудия распахнулись, вылетели с петель. Глазам предстала все та же смуглая черноволосая девушка, а вокруг неё сонм каких-то страшных искаженных существ, словно состоящих из чёрной жижи. Одна секунда, и эти существа хлынули из дьявольского орудия, хватаясь за всех подряд, разевая свои рты, постоянно меняя форму и медленно сливаясь в единое существо. Серпико не нужно было объяснять дважды. Недолго думая, он схватил Фарнезе за локоть и потащил за собой прочь из этого места. — Скорее, госпожа Фарнезе! — Погоди! — она попыталась вырваться, крича в сторону чёрной массы. — Лорд Мозгус! Лорд Мозгус, здесь опасно! Между тем, лорд Мозгус, полностью поглощенный созерцанием не поддавшейся наказанию ведьмы, начинал и сам превращаться во что-то иное. (Или это только казалось разгоряченному воображению?). Как бы там ни было, а Серпико упорно продолжал тащить её за собой. — У нас нет времени! Нам надо уходить! *** Мальчик бежал по мощеной дороге, золоченой солнцем. Это был тот самый маршрут, которым он бежал несколько дней назад, когда встретил цыганку. Надо же. Откуда она только взялась в этом заброшенном переулке? Воздух показался странно дрожащим. Солнце тоже стало каким-то другим. Более ярким. Более волшебным. Кажется, вернулось увиденное тогда мельком видение. Замок, этот сказочный белый замок вновь вырос перед ним. Казалось, его двери приветливо распахнуты и манят к себе. Ты только беги. Беги вперёд без оглядки. Поднимайся по мощеной дороге. Купайся в лучах заходящего солнца... Но вдруг свет пропал. Дорога изменилась. Прекрасный замок в сгустившейся тьме приобрёл вид какой-то зловещий. Но больше всего изменилась сама дорога. До этого ботинки звонко стучали о ровные камушки мостовой. Теперь бежать было сложно: ноги утопали в чем-то вязком. Мальчик посмотрел вниз и замер от изумления. Дорога сплошь состояла из мёртвых тел. Он попробовал убежать, но споткнулся и упал. Что-то мокрое теперь пятнами покрывало руки, рубашку, лицо. Поднёс к глазам дрожащие ладони и закричал, видя, что "что-то мокрое" оказалось кровью. Жуткие красные разводы растекались по белой коже. — Тише мальчик, что ты так расшумелся? — голос той самой старушки, которая подарила ему камень. — Бабушка, это ужасно! Эти люди... Они все мёртвые! — кричал он, дрожащим пальцем, указывая на покрывшие всю дорогу тела. — Я знала это с самого начала. — ответ прозвучал механически, без тени эмоций. — Ты знала?! Но это же ужасно! — он задыхался. — Ты знала и врала?! — Не врала. Это единственная дорога к замку. Другой дороги нет. Если ты хочешь добраться до замка, тебе придётся идти этим путем. И уничтожить всех этих людей. Иначе ты станешь одним из них. Смотри-ка, там твой друг. Мальчик в ужасе повернул голову и увидел одного из знакомых ребят. Одного из тех, с кем они вместе играли. Но сейчас этот мальчик был одним из мертвецов... Об этом явно свидетельствовать серая, уже поддавшаяся разрушению кожа. И глаза, зрачки которых больше не реагировали на свет (или в данном случае его отсутствие). — Эй, Гриффит! — окликнул ребёнок с самой невиннейшей из улыбок. — Я слышал, ты идёшь к замку. Хочешь стать королём? Это здорово! Возьмёшь меня с собой? — малыш протянул игрушечного рыцаря. — Возьми это. Это подарок от меня. Гриффит взял игрушку и первые секунды рассматривал её, ничего не видя перед собой, с расширенными от ужаса зрачками. — Но я не могу взять тебя с собой... — пробормотал он. — А? Это почему же? Шёпот.: — Потому что ты мёртв... Лицо ребёнка исказило недовольство. — Но ведь ты обещал! Со всех сторон разнесся сонм голосов: — Ты обещал! Возьми нас с собой! Мы за тебя сражались! Далеко не все голоса были детскими, что на секунду вызвало удивление. Ведь он всего лишь играл с детьми на площади, и больше ни с кем. Мальчик растерянно посмотрел на бабулю. — Но я ничего не обещал этим людям... — одними губами произнёс он. — Как же, не обещал! А кто им всем сказал, что ты идёшь в замок? — бабуля, кажется, готова была засмеяться. Сам факт, что мирная старушка может смеяться, стоя на горе мёртвых тел, ещё больше повергал Гриффита в ужас. — Но я не говорил! — жалобно протянул он. — Как же не говорил! Но ведь ты повёл их за собой. И они за тобой пошли. Они рисковали ради тебя. Благодаря кому, по-твоему ты зашёл так далеко? Эту дорогу можешь выстроить только ты сам и только из таких "кирпичей". Посмотри. Ты даже мало потрудился, чтобы её выстроить, видишь?! Дорога действительно обрывалась, уходя в пустоту, когда до замка оставалось ещё много пустого пространства. Гора тел была недостаточно высока, чтобы достигнуть вершины. Гриффит отступил на несколько шагов назад, намереваясь сделать самое естественное, что мог сделать мальчик его возраста в непонятной ситуации: дать деру. Но не тут-то было. Бабуля, казалось, читала его мысли. — Ан-нет, дорогой. Хочешь сбежать? Не получится. Обратной дороги нет. Кто ступил на путь к замку, либо собирает тела, либо сам станет одним из тел... Посмотри на себя, милый. Разве можешь ты убежать? Ноги подкосились от внезапно нахлынувшей слабости. Мальчик смотрел на свои руки и не верил глазам. Кровь, попавшая на них, словно разъедала кожу... Разрушала саму жизнь. Из-за чего руки на глазах серели, слабели, покрывались рваными ранами. То же самое происходило со всем его телом, которое на глазах съёживалось и увядало. — Нет! — он упал на колени, обнимая себя за плечи. — Глупый мальчишка. Если ты собирался жалеть, тогда почему ты не мог просто смотреть на замок снизу? Разве ты не знал, куда пришёл? Ты же знал, что за счастье надо заплатить цену! — Нееееет!!! *** — Серпико? — осторожный вопрос прорезал ночную тишину. — Ты не пойдешь греться? Фарнезе знала, что спрашивать бесполезно. Он ни за что не подойдёт к огню. Но после всего так мало осталось тем, на которые она вообще могла с ним заговорить. — Я лучше посижу тут на карауле. — отозвался, не оборачиваясь. — Если никто не будет сидеть на стреме, мы просто не увидим подошедших врагов. Она вздохнула. — Какие враги? Никто не пойдёт сюда так поздно и в такую погоду. Парень лишь пожал плечами. Была очень холодная зимняя ночь. А им предстояло ночевать на улице, где единственным источником тепла служил маленький костерок под навесом какого-то полуразрушенного строения. — Ты замерзнешь. — холодно констатировала девушка. Он молчал. Смотреть на кружащиеся снежинки, на белое покрывало снега, из-за которого даже тёмное небо приобретало особенное синеватое свечение... Смотреть на всю эту сказочную картину, кутаясь в плащ и обнимая руками колени, было вовсе не так уж плохо. Сидя спиной к своей госпоже, чтобы не видеть огненных всполохов, Серпико, тем не менее, все ещё думал о ней. Но не о ней теперешней. Такой суровой и строгой, полностью поглощенной своим обожанием пламени... А о той маленькой девочке, которая нашла его умирающим на снегу. Эта маленькая девочка, конечно, имела много маньяцких замашек... Но была куда теплее и куда искреннее той Фарнезе, которую он видел сейчас. По крайней мере тогда все это ещё не зашло так далеко и не было так безнадежно. Кто-то подошёл сзади и накрыл его плечи своим плащом. — А? — "лис" удивлённо обернулся. — Ты же сама так замерзнешь. Фарнезе (а это не мог быть никто другой, ведь в этом месте были только они двое) грустно покачала головой. — Мне больно видеть, как ты рискуешь своим здоровьем. Недолго думая, он поднял одну руку, приглашая её сесть рядом, чтобы разделить один плащ на двоих. Она села. Казалось, впервые за долгое время они снова сидели так близко. Бок о бок. Ещё и его рука лежала теперь у нее на плече. — Помнишь, как в грозу мы ночевали иногда вместе? — на её губах грустная улыбка. — Помню. — не глядя на неё, в пустоту. — Я тогда очень боялась грозы и просила тебя держать меня за руку всю ночь. — Я послушно исполнял приказание. — тихо. — Мы так давно не оставались одни... — Разве что-то ещё нужно для счастья? Она улыбнулась, хотя он все также смотрел в пустоту. — На самом деле я замёрзла и проголодалась. Так что для счастья этого явно недостаточно. — Ну тогда ты можешь вернуться... Правда, тебе придётся объяснять, куда делся отряд. — Они не поверят, если я скажу, что всех съели монстры. — Не поверят. — хмыкнул он. — Кстати, ты должен бы радоваться, что мы освободились от Церкви. — Мы освободились от всего. Ещё немного и нас запишут в ряды доблестно погибших. — Я же знаю, что ты терпел последние годы. Тебе больше не придётся каждый день видеть это. Серпико пожал плечами. — А ты сама уверена, что ни о чем не будешь жалеть? Ведь путь за незнакомцем в чёрном плаще дело куда более рискованное. — Не буду. Конечно, мне нравилось там... Но... Мне и изрядно надоело. — Надоело? Она вряд ли могла объяснить случайную мысль. Однако пламя стало именно тем, что разделило их. Стало стеной на пути малейшего понимания. Сейчас, без пламени, без воплей толпы и шумных процедур сожжения.... Когда её руки не будут каждый день обагряться кровью, она могла ненадолго вернуться в детство. Когда эти руки несли не только боль. Фарнезе взяла его замерзшее запястье в свои ладони, и они продолжали молча сидеть, смотря на снег. Кажется, этот момент ознаменует их возвращение из храма церкви в свой собственный маленький храм, существующий где-то рядом, невидимый всем остальным и принадлежащий лишь им двоим. — А вот мы и сбежали. — приглушенно и печально пробормотал Серпико. — А? — за это время Фарнезе и думать забыла о том случае, когда предлагала ему побег. — Ничего. — тут же поспешил отмахнуться он. — А, да... — задумчиво протянула она. — Сбежали спустя столько лет. *** Когда они оба уже почти задремали, все также сидя бок о бок, прижавшись друг к другу как когда-то очень давно. Фарнезе пробормотала: — Кажется, теперь я тоже больше не верю. После того, как мы видели всех этих монстров... И после того, как лорд Мозгус на наших глазах сам стал одним из них... Как Инквизитор сам может быть демоном? Как эти твари вообще могут существовать? "Добро пожаловать в лагерь еретиков!" — хотел пошутить Серпико, но, промолчал. "Фарнезе и еретичка? Вы серьёзно?". Вера была для неё спасением от ночных кошмаров. Он понял это ещё много лет назад, когда сидел в её комнате ночью в грозу и держал её за руку по её приказу. Всё окно сотрясалось от молний, озарялось вспышками и грозило вот-вот рассыпаться... Это были силы природы, ничего не имеющие общего с человеческими. Против них человек — букашка. В одну из таких ночей, когда окно действительно чуть не рассыпалось, Фарнезе схватила факел и побежала вниз по лестнице. Когда Серпико догнал её, он застал странную полусумасшедшую картину. Фарнезе танцевала с факелом во дворе в одной сорочке, смотря безумными глазами и припевая: — А я тоже гроза! Я могу быть грозой! Тогда безумие этой сцены отпугнуло маленького слугу, но сейчас он чётко осознавал. Это пламя, этот источник жизни и смерти, стал для неё спасительным очагом, позволяющим ей самой быть равной грозе. Равной любой угрозе, которая посмеет её напугать... Неужели теперь с адской любовью к пламени покончено? "Да быть не может..." Сам он, кажется, в душе всегда был еретиком. Потому что ещё совсем маленьким, живя среди верующих людей, своими глазами видел: "Их Бог слишком любит жертвы. И для тех, кому нечего принести в жертву, он слишком жесток." Кажется, она действительно была растеряна впервые за долгие годы. Кажется, она даже почти заплакала. Он молча обнял её покрепче, продолжая хранить молчание. *** Наваждение прошло. Мальчик стоял на коленях, припав к земле, почти касаясь её лбом и дрожа всем телом. Он не сразу понял, что вернулся в свой мир. Нормальная мостовая. Камни. Обычные камни. Нет никакой крови. Боязливо ощупал себя, осмотрел руки. Кажется, все в порядке. Никаких следов разрушения. Жив. Здоров. "Я, кажется, бежал в сторону замка..." Но после таких видений бежать к замку как-то расхотелось. Гриффит поднялся. Боязливо посмотрел вверх по дороге. Замок. Тот же самый. Белоснежный. Никакой не зловеще чёрный... Неловко сглотнул. Но страшная картина не уходила из глаз. Несколько неуверенных шагов назад. Покачал головой, будто чтобы поддержать собственное решение. "Нет. Хватит на сегодня замков." И рванул прочь. Благо, теперь путь назад был открыт, и никто не смел отобрать его. Где-то в глубине заброшенного переулка раздался неприятный старческий смешок. Словно лезвием резали по стеклу. Гриффит дернулся от неожиданного звука. — От судьбы не убежишь! — уже вовсю рокотал голос, совсем не похожий на голос добродушной старушки, да и на голос человека вообще. Гриффит припустил прыти и бежал не оглядываясь, пока мощеная дорога не осталась далеко позади.

_______________________________

*** — А тебе я дам силу ветра. — маленькая волшебница достаёт новый светло-зеленый плащ. Лёгкий, словно шёлк, но не шёлк. При ближайшем рассмотрении видно, что это какая-то совсем лёгкая нечеловеческая материя, покрытая сплошь и рядом маленькими порхающими существами. Немного похожи на эльфов, но словно сотканы из чистого света. Серпико смотрит завороженно. — Это элементали. Их ещё называют "сильфы". Если ты будешь достаточно мягок и внимателен к ним, то эти существа будут добры к тебе. И, чем сильнее будет твоя связь с ними, тем лучше ты сможешь управлять этим плащом. Он даст тебе возможность летать. Даст тебе скорость и ловкость. Ты сможешь почувствовать себя ветром. Несущимся в небо потоком... — Ширке улыбнулась, протягивая плащ рыжему. — А вот это... — она выудила какое-то странное оружие, похожее на саблю или на шпагу. Длинный узкий клинок, казалось, состоял из того же самого материала. — Ты только возьми его... — тихо говорит девочка. Серпико послушно берет, пробует держать в руке. — Он совсем невесомый... Как только начинает легонько вертеть кистью... Клинок извивается. От лёгкой подачи бросается вперёд огоньками света. Словно сам этот меч (Меч ли?) состоит лишь из света и воздуха. — Это тоже элементали? — спрашивает он, наблюдая, как огоньки света переливаются белым и светлыми оттенками зелёного. Как отдельные маленькие точечки постоянно перелетают с места на место. — Да. — Ширке улыбается ещё больше. — Нравится? — Я первый раз вижу подобное... — Я думаю, ветер — твоя стихия. Тебя, наверно, ругали иногда за то, что ты слабый, лёгкий, болезненный. Подует ветер и унесёт. Так вот это была не слабость. Это твоя стихия — ветер. Да, действительно, в детстве да и по жизни вообще Серпико больше полагался на свой интеллект, скорость и ловкость, чем на силу. — Спасибо... — тихо говорит он, все ещё завороженно рассматривая подарок.