любовь и хенликсы

они боялись, что перегорят. таких сильных чувств никто из них никогда не испытывал: каждую песню о любви они посвящали друг другу, не говоря уже о том, что хенджин всегда думал только о феликсе, когда писал их. им не нужны были перерывы. им всегда было мало: они словно голодные животные, которые никак не могли насытиться друг другом. поцелуев недостаточно много, объятия недостаточно крепкие, а ночи, проведенные вместе — слишком короткие. хотелось большего, хотя, на самом деле, больше уже некуда. они растворялись друг в друге, переставая существовать по отдельности. общение с другими людьми превратилось в неизменное «мы с хенджином…» и «мы с феликсом…», потому что их мир бесконечно замкнулся на этом «мы». им не надоедало. они, кажется, могли сколько угодно обсуждать фильмы (в их списке совместно-просмотренных больше сотни), смотреть на звезды и слушать музыку в одних наушниках. ночевки друг у друга перестали иметь смысл, так что феликс просто переехал к нему после того, как в очередной раз выслушал от отца о том, что он — разочарование этой семьи и, конечно, «еще и психически нездоровых детей мне не хватало». феликс не злился. на самом деле, он даже надеяться не мог, что отец примет его ориентацию. и, вообще-то, все, о чем он тогда думал — хван хенджин. хван хенджин, который крепко обнимал и вытирал слёзы с феликсовых щек, когда тот в одну из первых ночей никак не мог уснуть из-за кошмаров. а потом стало сложнее. причины навсегда останутся неизведанной тайной, но в какой-то момент все фильмы в мире перестали существовать, потому что оказалось, что им больше нечего смотреть, а обниматься подолгу — слишком жарко и неудобно. их друзья тогда узнали, что эти двое — все-таки два разных человека. целоваться больше не хотелось, как и спать вместе — вообще-то, хенджин очень громко сопит, и феликс не может спать из-за этого. а хенджин заметил, что феликс жуткий грязнуля. жизнь казалась ужасной. жизнь вместе — просто невыносимой. они перегорели. сожгли друг друга дотла своей же любовью.