Цветы из Хэлстона

"Удивительно наблюдать за тем молодым человеком, который все время был завидным холостяком и предпочитал убегать от общества матерей и заботливых тетушек, теперь же поменявшим свои намерения. Много ли можно найти таких настойчивых молодых виконтов, которые готовы следовать по зову своего сердца туда, откуда их даже старательно выпроваживают? А, может быть, сопротивление лишь только усиливает любовное томление? Кто знает, ведь теперь в моде не розы, а маргаритки."

— Я поеду к мадам де Лакруа за лентами! — А мы с маман поедем за сладостями! Грегори, ты тоже можешь присоединиться к нам. — А мне передали новую книгу Руссо, не терпится ее начать! Я так устала от всех светских сплетен и разговоров о леди Уислдаун! Мне кажется, я скоро не выдержу и закричу, если хоть кто-то еще скажет о ней! — Чем больше у тебя книг, Элоиза, тем меньше кавалеров. — Если они все будут похожи на тебя, Энтони, я буду только рада. — Бенедикт, милый, ты останешься дома? — Да, я бы хотел отдохнуть, не заботьтесь обо мне, я смогу сам себя развлечь. — Не скучай, братец, мы скоро вернемся! — Жду и трепещу! — А я навещу семейство Шарма. Я… Я… Одолжил у мисс Кейт книгу… — Разумеется. Голоса его родных раздавались все тише и тише, пока совсем не замерли. Вот, послышался веселый смех Дафны — в последнее время она всегда была счастлива без всякой на то причины; вот, зазвучали каблуки Энтони — он даже не стремился теперь скрывать своих чувств к старшей мисс Шарма, особенно, с тех пор, как внимание мисс Эдвины завоевал племянник королевы. Потом раздалось ворчание Элоизы, наверняка леди Вайолет взяла ее под руку и повела за собой: маман особенно боялась того, что ее средняя дочь куда-нибудь сбежит или начнет новое расследование, которое придется по душе Ее Величеству. Колин, как обычно, где-то отсутствовал, но то было привычно. Бенедикт остался один. Слуги громко рассмеялись и сконфуженно замолчали, когда увидели, что лорд Бенедикт вышел из своих покоев. Он только приветливо кивнул и остановился в холле. Даже для слуг он был невидимкой, что говорить о его семье. Конечно, он любил их всех без исключения, обожал, был готов отдать все, что у него было, но как же временами ему надоедало то выражение улыбки, которое все привыкли видеть у него. Для них всех он был весельчаком, обычным шалопаем, второй сын, который не мог быть ни наследником, ни повесой — он будто бы застыл где-то посередине, и никто не мог сказать ему, что же делать. Его присутствие нравилось многим, но никто не ждал от него умных мыслей, никто не ждал, что в один из дней ему не захочется всего того, что у него уже было, а что лорд Бенедикт на самом деле пожелает самого ужасного, что только мог пожелать молодой холостяк и любимец женщин — семьи и крепкой любви. Нет, кто-то когда-то дал ему определенный костюм, он примерил его на себя, и тот ему подошел. Не совсем впору, но Бенедикт смог приладить его так, чтобы никто не сомневался, что он с чужого плеча. Он был словно тенью, бродившей по их дому, шутившей, носившейс со своим мольбертом. Небеса, какой позор и ужас! Бенедикт зажмурился, когда вспомнил те минуты — вы не так плохи, лорд Бриджертон; ваши работы очень милы, лорд Юриджертон; ваш брат сделал крупное пожертвование Академии, лорд Бриджертон! И кто только просил Энтони об этом? Он с удивлением заметил, что стеклянный фужер раскололся на две части; он с неумолимостью прошелся каблуками по стеклу. раздался хруст. «Вот как разбиваются все мечты и иллюзии», — подумал он и снова поморщился. По высокопарности он теперь превосходил даже лорда Эдварда Уиллоби, хотя мало кто мог быть лучше лорда Уиллоби в проявлении патетических чувств. Забавно, возможно, он и не был так дружен с Маргарет, как все они, Бриджертоны, со своими сестрами, но все прекрасно знали, что нельзя было найти в свете других таких брата и сестру, кто так искренне любили друг друга. И ведь, сколько они ругались, сколько шумели и ворчали, но все равно мисс Уиллоби была готова бороться за своего брата до конца, а лорд Эдвард убил бы любого, кто оскорбил бы его сестру. И они были правдивы. Ни тайн, ни загадок — все было на виду, а если что-то и скрывалось, то все равно через несколько дней правда выходила наружу. Бенедикт такого не чувствовал уже давно. Он часто порывался рассказать о своих чувствах кому-то, но каждый раз его что-то останавливало. Сначала было неподходящее время, когда все носили траур по лорду Бриджертону, потом Энтони начал задирать нос и вообразил себя главой семьи, потом Колин вдруг решил, что хочет стать путешественником, и все время скрывался в клубе джентльменов, о сестрах и говорить было нечего — Бенедикт отлично понимал, как важно было найти для Дафны хорошую партию, а потом у леди Вайолет начались сезоны. Он знал, что все его выслушают, все его поймут, но как он мог хоть о чем-то рассказать, если сам не понимал, что с ним творилось. Он вышел на улицу, не взяв экипажа, и пошел прямо. Сначала он обогнул улицу один раз, потом — второй, а после задумался — куда было ему податься. Смотреть на онемевшего старшего брата не хотелось, все эти часы молчания и сопения очаровательного корги как-то развлекали Бенедикта, но оказалось, что Ньютон был отправлен погостить в поместье леди Шарма, а просто так сидеть истуканом рядом с влюбленной парой Бенедикту не хотелось. Следовать за Колином тоже не имело смысла — его пришлось бы разыскивать по всему Лондону, а от встреч с мадам де Лакруа Бенедикт пока что решил воздержаться. Когда он вдруг нашел себя у белого строгого дома с пятью колоннами — не удивился. В глубине души ему хотелось видеть мисс Маргарет, но сам он себе признаться в этом не мог. Да и потом, в его присутствии не было бы ничего дурного, было время визитов, в конце концов! Бенедикт прищурился и затоптался на месте, уперев руки в бока, как делал всегда, когда о чем-то крепко призадумывался. Хорошо было бы прихватить с собой кого-то из сестер или того же Колина на худой случай, но никого не было видно, и он все же решил рискнуть. К тому же в окнах показалось какое-то движение, и он увидел край белого муслинового платья. «Я не так быстро бегаю, Харриет, но ради печенья я готова рискнуть!» Она была дома. Отчего-то Бенедикта прошибла такая дрожь, которую раньше он за собой не замечал, привыкнув к зрелищу красных дебютанток от одной его улыбки. С ним явно что-то происходило, но что — он никак не мог понять. Тряхнув головой, он решительно позвонил в колокольчик. Дверь распахнулась, показывая весьма надменного дворецкого, очень похожего на Бримсли. — Сэр? — почтительно кивнул он, как заметил Бенедикт, совсем не мигая. — Чем могу служить? — Я… Я… — начал запинаться он, совсем как его брат. Да что же это с ним происходило?! — Я к лорду и леди Уиллоби с визитом. — Их и Ее Светлости нет, однако я спрошу леди Маргарет, сможет ли она вас принять. Прошу, — он распахнул дверь, и Бенедикт вошел внутрь. — Одну минуту. Он раньше и не замечал, каким милым был этот дом. В нем не было той напыщенности, что всегда присутствовала в домах юных девиц, выходящих в свет; не было и той мрачности от деревянных панелей той семьи, что уже потеряла всякую надежду выдать замуж свою дочь; нет, это был обычный дом тех людей, которым нравилось проводить время в кругу семьи, которые мало выезжали, потому что могли найти покой внутри своих спален и библиотек; здесь пахло вареньем и сливовым пудингом, потому что здесь все собирались за столом, даже те, кто уже давно должны были покинуть родные стены. Ему здесь было хорошо, ему хотелось здесь остаться. Он завертел в руках шляпу от чувства стыда — его семья была прекрасной, но от этого ему было еще хуже — почему он подался в чужой дом? Вышел дворецкий и снова поклонился: — Вас примут через несколько минут, сэр. Вы пройдете в гостиную? — Нет, благодарю, — заулыбался Бенедикт. — я подожду здесь. — Как вам будет угодно, сэр. Вероятно, в этот дом его тянуло еще и нечто иное, но Бенедикт поспешил себя перебить и снова принялся рассказывать себе, каким нехорошим сыном и братом он был. Подобное самобичевание было ему куда легче принять, чем нащупать и вытянуть тот страх, будто та, с кем он решил наконец-то связать свою судьбу, на деле вовсе его не любила и никак не желала попадать под чары его обаяния. Ведь, в сущности, кем была мисс Маргарет Уиллоби? Подругой его сестер? Маленькой герцогиней, не боявшейся бегать по горам и обожавшей поля вереска? Она сильно поменялась, он не видел в ней той девочки, перед ним была обворожительная молодая женщина с таким твердым характером, что тот оказался не по плечу даже железному Энтони. Бенедикт усмехнулся, вспоминая лицо брата, когда тот услышал отказ, ведь кто мог отказать блистательному лорду Бриджертону? Когда он вспомнил ее слова относительно себя, улыбаться так уже не хотелось. Сзади него раздались шаги, он повернулся, готовый увидеть мисс Маргарет, но вместо нее вышла другая девушка. Не такого высокого роста, как мисс Уиллоби, чуть более смуглая, однако с той же уверенной походкой и спокойным взглядом; кто-то мог подумать, что они были сестрами. Вероятно, он слишком явно высматривал Маргарет за спиной девушки, потому что та улыбнулась и сказала: — Она сейчас выйдет. Ее визит станет для вас сюрпризом. — Как? — оторопел лорд Бенедикт. — Но разве она не знает о моем присутствии? — девушка помотала головой. — Но ваш дворецкий сказал… — Он лишь передал мои слова, — на удивленный взгляд она только снова улыбнулась. — Понимаете, моя страсть — сводить двух интересных людей для не менее интересного разговора. — Понятно, — закивал Бенедикт; ситуация вырисовывалась весьма занятная. — понятно. Видимо, тоже без ума от «Эммы»? Моя сестрица ее обожает. — Мы встречались с мисс Остин в приходе, она многое пишет с натуры. — Это все очень любопытно, но я, пожалуй, пойду. Невзирая на протесты, он надел цилиндр и хотел уже выйти за порог, как в гостиной послышался знакомый голос: «Харриет? Харриет, ты где?», и он остановился. Странный голос был у мисс Маргарет, она не старалась говорить похоже на журчание ручья или щебатание птицы, она просто говорила, но так приятно, что временами Бенедикт даже не запоминал, о чем же рассказывала мисс Уиллоби. Он застыл в дверях как раз тогда, когда Маргарет вошла в холл; его присутствием она была удивлена не меньше его самого, однако никакой неприязни он не заметил. И все же ему следовало уйти. — Лорд Бенедикт? Вы пришли с визитом? — И уже ухожу, — стараясь побороть смущение, кивнул он и взялся за ручку двери, когда мисс Уиллоби решительно шагнула. — Прошу прощения, я не вовремя. — Отчего же? Мы как раз собираемся пить чай. Или вы спешите на чай к своей семье? — Я, — он снова перебил себя и кивнул, соглашаясь. — Да. — а потом замотал головой. Послышался легкий смешок, но Маргарет смотрела на него с привычным спокойствием, будто бы и не сказала ему, что никогда не выйдет за него замуж. — Нет. — Вы не можете определиться? — Я стараюсь припомнить, будет ли кто-то из моих родных дома к чаю, но, к сожалению, вероятно, все будут пить чай в кондитерской. — В таком случае я буду рада, если вы составите нам компанию. Лучше бы она выгнала его. Или бы обращалась с таким холодом, что ему захотелось бы надеть пальто. Или бы смотрела так же, как на балу, когда он подхватил ее — тогда ее взгляд все мог поджечь вокруг него. Из крупицы ненависти можно было разжечь целый огонь другого чувства, однако из полена безразличия нельзя было высечь и стручка. Однако Бенедикт почему-то улыбнулся и отдал цилиндр дворецкому. Ему хотелось быть около мисс Уиллоби, хотелось сидеть около этого накрахмаленного белого платья, пахнувшего овсяной мукой и лавандовым мылом; ему хотелось взять хоть каплю этого спокойствия, чтобы растянуть по всей его душе. Опять он впадал в патетику, поморщился Бенедикт. И он согласился. — Прошу, познакомьтесь, — она подошла к девушке и приветливо ей улыбнулась. — это моя подруга, мисс Харриет Осборн. — О, Элоиза будет в бешенстве, — отвечая на радушное приветствие, присел на диван Бенедикт. — Вот как? — удивилась Маргарет. — Это почему же? — Разве я внесу какой-то беспорядок? — вступила мисс Харриет. — Конечно, — усердно затряс головой лорд Бенедикт. — ведь Элоиза уже считает вас своей лучшей подругой, а тут появляется соперница! — О, я не буду участвовать в состязаниях, можете мне поверить, — мисс Харриет взяла в руки вязание. — вряд ли мое присутствие хоть кому-то будет заметно. — Так же, как и мое. — склонила голову Маргарет в ее сторону, но потом нахмурилась. — я не намерена долго задерживаться в свете. К тому же. кажется, Элоиза очень дружна с мисс Фезерингтон, разве нет? — Да, но вы затмили для нее всех подруг. — Это нехорошо, — серьезно произнесла мисс Уиллоби. — я вовсе к этому не стремилась. — Однако ваше природное обаяние все сделало за вас. Повисла тишина. Мисс Харриет медленно повернулась в сторону мисс Уиллоби, но та пристально смотрела на лорда Бриджертона. Не найдя лучшего выхода, он аккуратно, чтобы не разрушить композицию марципанового лебедя, снял овсяное печенье с горки. Как по гонгу, в комнату вкатился небольшой столик с пузатым чайником и фарфоровыми чашками, и началась привычная суета, такая уютная и приятная. Какое-то время они сидели молча, потом обменивались замечаниями о погоде и пасмурном лете, а после мисс Осборн встала и отложила рукоделие: — Дейзи, я поднимусь наверх за шалью, мне кажется, что тут сквозит. — Разве? Мисс Харриет посмотрела на него как раз в ту минуту, когда он с удовольствием распробовал лимонный бисквит и обратил все внимание именно на него. Он прекрасно понимал, что после ухода мисс Харриет ему тоже следовало бы уйти, но все-таки закуски сделали свое дело, и на время из обольстительного холостяка мистер Бриджертон превратился в очаровательного обжору, желавшего съесть все и сразу. От его взгляда не скрылся обмен улыбками двух леди, и с нескрываемым облегчением он понял — это был сигнал его разрешению остаться. — Я попрошу принести вам горячее, — помолчав, сказала Маргарет. — Это все несерьезно. — Нет, нет, не стоит, — замахал руками лорд Бенедикт; наверняка он был весь в сахарной пудре. — Иначе я стану совсем ужасным гостем, и моя матушка сгорит со стыда. Есть в гостях — разве это прилично? — А не есть горячие обеды, которые готовятся каждый день — это прилично? — возразила Маргарет и встала. — Наш повар готовит каждый день, и всегда никого нет дома, Эдвард же приходит под утро и ест какой-то ужас — оливки со сливочным маслом, запивая все портером! А потом, конечно, жалуется на несварение, — заворчала она, звоня в колокольчик. Это была непривычная для него картина, которой он так бесцеремонно залюбовался. Все балы, искусные прически и блеск бриллиантов — все это было уже давно изучено и нарисовано, но почему никто не говорил, с каким удовольствием можно было писать домашний портрет чистой красоты? Наверное, потому, что этой красоты уже давно не было в Лондоне, не было этой чистоты. Матушка всегда говорила им, что истинное благородство несколько затихало под блеском алмазов и ярче всего сияло в обычном платье и простой прическе. Теперь Бенедикт понимал, что леди Вайолет говорила правду. Вероятно, она заметила его взгляд; он увидел, как ее плечи чуть порозовели, и почему-то это невинное зрелище смутило и его самого. Впрочем, когда леди Маргарет повернулась, она была спокойна. — Как Элоиза переживает свое представление Ее Величеству? Она присела в то же кресло и взяла незаконченное рукоделие. Он засмотрелся на то, как иголка быстро мелькала в ее руках и опомнился, когда чашка с чаем опасно накренилась. — Казалось бы, неплохо. Однако ее увлечение Руссо до добра ее не доведет. — Она читает Руссо? — Да, — он снова налил себе чая — тот был особенно вкусным. — Мы все опасаемся, как бы она не примкнула в один момент к бунтовщикам. — Ну, — с сомнением покачала головой Маргарет. — до этого дело не должно дойти. — Кто знает? — пожал плечами Бенедикт. — Руссо уже давно волнует умы. Вспомните, что было с Францией, а ведь прошло не так много лет. — Думаете, она тоже сбежит на баррикады? — Думаю, нет — моя сестра слишком любит свою уютную комнатку. Маргарет улыбнулась и снова занялась шитьем. Бенедикт не сразу увидел, что у нее было в руках, но потом понял — мужской платок. Непонятная ревность вспыхнула в нем, пока он не различил инициалы: «Э.У.» — вероятно, платок принадлежал ее брату. И с чего бы ему так из-за этого переживать? Ведь он знал много женщин — и красивых, и некрасивых, но с таким огнем внутри, что внешность для него не значила, но вся его привязанность была только плотской, ни с одной из них ему не хотелось разговаривать, сидеть рядом в кресле, наблюдать за точными и аккуратными движениями рук. Это было что-то новое; он чувствовал, как в нем загорался привычный огнь, сопровождавший его каждую влюбленность, но вместе с этим было ощущение странной нежной привязанности, до этого не ощутимой. — Вы выказали мне сочувствие много раз, — вдруг произнесла Маргарет; сначала она шила, а потом серьезно посмотрела вперед себя. — и вы, и ваша семья. И хотя я понимаю, как временами это неприятно слышать, я не могу не сказать вам того же самого. Бенедикт смотрел на нее непонимающе. Он ног не ломал, Энтони тоже, да и в целом его семья просто пышела здоровьем, что было удивительно. Однако по взгляду Маргарет он догадался, о чем то хотела сказать, и внутри его больно екнуло; об этом он предпочитал не говорить и не думать. — Я не вполне понимаю вас, — привычным задорным тоном сказал он, но Маргарет только кивнула. — Простите меня, если я говорю о том, что вам неприятно слышать, — он судорожно сглотнул — в горле совсем пересохло. — Мне очень жаль, что мы не смогли проститься с виконтом. — Пустяки. — Это все из-за моей дурацкой ноги, — продолжала она, не замечая его деланно беспечного тона. — так бы родители ни за что не покинули вашу матушку в такую минуту. — Полагаю, в этом виноват мой брат, — попытался улыбнуться он, но улыбка замерла на полуслове. В семье обычно об этом не говорили; все как-то сжились с мыслью, что больше всего переживали леди Вайолет и Энтони, а все остальные быстро смирились с потерей, а Бенедикт же всегда всех утешал, улыбался, смеялся и… Вот оно, вот, когда, оказывается, он приладил на себя этот костюм и с той минуты так и не снял — он был утешителем всех, не давая задуматься никому, что ему самому нужно было утешение. Он так мало успел поговорить с Эдмундом, так мало успел его расспросить о важном и нужном, отец даже не успел увидеть его невесту, кто бы та не была. Боль от утраты проснулась с новой силой, привычное веселое выражение ушло с его лица, открывая ту серьезность, которая мало кому была видна, и он как бы мельком увидел, что в глазах мисс Уиллоби показалось нечто, чего раньше он не замечал. С ней отчего-то боль притуплялась. — Принято считать, что больше всего по нему скучает Энтони, — поделился он. — Но, полагаю, Дафна скучает по нему не меньше. — То, что Энтони стал главой вашей семьи, не умаляет ваших чувств и вашей боли, — он сам не заметил, как она присела рядом с ним. — Я с трудом могу себе представить, каково было вам, и, признаюсь честно, не хочу представлять, но вы перенесли не меньше, чем ваш брат, хоть и стараетесь сделать вид, будто это не так. — Иногда легче не замечать ее. — Но чем больше вы стараетесь убежать от нее, тем сильнее она будет вас преследовать. Временами нам следует взглянуть этой боли в лицо, главное, чтобы был рядом близкий друг, который сможет поддержать, если ее сила будет слишком велика. Она сидела рядом с ним так близко, что увидь их кто сейчас, ему пришлось бы повести ее под венец в ту же минуту, о, если бы тут и правда хоть кто-то был. Но была одна мисс Маргарет, разебердившая ему душу так сильно, что теперь Бенедикт не мог себе представить — как он сможет покинуть этот дом и остаться без нее. Когда он поднял на нее взгляд, она смотрела на него с таким вниманием и участием, что он почувствовал — ужасно жаркий огонь начал разгораться в нем с новой силой. — Я полагаю, что нашел такого, — прошептал он, и Маргарет, помедлив, отодвинулась. — Вы не сможете отказать мне сейчас, мисс Уиллоби, не после ваших слов. Это было бы бесчеловечно. Маргарет вздохнула и, совсем по-мальчишечьи ударив руками по коленям, встала с дивана. Она размышляла, Бенедикт видел, как в ней боролись разные чувства, и ни одно их них не могло победить. Он ждал приговора с необычным смирением. Наконец, Маргарет остановилась около камина и поправила букет цветов. — Я буду вашим другом. — Я не смогу быть им вам. — отрывисто произнес он. — Видеть, как за вами ухаживают остальные лорды, видеть, как вы улыбаетесь им, следить за каждым объявлением в газетах и колонке леди Уислдаун, только чтобы узнать — не помолвлены ли вы с кем-то; я не смогу вынести этого, я сойду с ума. — А что вы предлагаете мне? — повернулась она к нему. — Вы обретете в моем лице поддержку и опору, я смогу быть таковой, но кого я найду в нашем браке? — Я буду любить вас, я люблю вас сейчас и любил всегда. Эти слова он проговорил так легко, будто они сами сорвались с языка. Бенедикт опомнился, когда услышал свой голос, но в душе испытал только облегчение — наконец-то он смог признаться себе в том, что уже давно его продолжало терзать. Скольким женщинам он мог шептать это в минуты страсти, но никогда он не вкладывал в свое признание столько правды и чувства, как сейчас. Однако Маргарет только помотала головой и угрюмо уставилась на щипцы для угля. — Я любил вас с того самого дня, как вы стоически переносили боль и рассказывали мне про лорда Мышинского, — она недоверчиво взглянула на него, и он заметил, как улыбка на минуту показалась и снова исчезла. — просто та любовь была другой. Но я буду любить вас. — Не обещайте мне того, над чем вы не сможете быть властны. — Но я могу. — Вы так хотите остепениться? — Я устал от вечных побегов по скользкому паркету дворца Ее Величества, я хочу того же, чего и вы. — Лорд Бенедикт, скольким женщинам вы говорили об этом? — помолчав, спросила она; он опешил. — Я спрашиваю вас об этом не для того, чтобы задеть, но для того, чтобы спасти себя от ужасной боли. — Какой? — непонимающе посмотрел на нее он. — Представьте себе, что я полюблю вас, — резко произнесла она, принявшись прохаживаться по комнате. Дома она не скрывала легкого прихрамывания. — Полюблю так, как об этом обычно пишут в романах. Какое-то время вы будете без ума от меня и моих чувств, вы будете действительно любить меня, мы будем счастливы, пока… — она замолчала. — Продолжайте. Она кивнула. — Пока на пороге лондонского общества не появится какая-то авантюристка с золотыми локонами и особенными взглядами на нравственные нормы. Она отринет все правила общества, станет декламировать ту свободу, о которой в душе вы так давно мечтаете, то что будет тогда? Удержит ли вас уют домашней гостиной, не станет ли для вас противной та обстановка, о которой вы так сейчас мечтаете? — он молчал. — Сможете ли вы окинуть равнодушным взглядом эту женщину и пройти мимо нее так, как мимо дома на Даубери-стрит? Маргарет задавала жестокие вопросы, но, впрочем, те, на которые она имела полное право. Это было так обычно — интересоваться, сможет ли она обрести счастье с ним в браке. Бенедикт хотел броситься к ней, встать на колени и уверить ее в своих неизменных чувствах, однако не мог. Не мог понять, как ее убедить в них, чтобы мисс Уиллоби поверила ему. Сам он понимал, что та красота, но не внешняя, а душевная, крывшаяся в Маргарет, стоило всех красоток, зажигавших свою звезду в обществе Лондона. Но разве она бы поверила его словам? Иногда он сам себе не верил. — Я действительно могла бы вас полюбить, сэр, — на ее щеках показался румянец. — со всей силой, которая у меня есть. Но когда я представляю себе все те муки, ожидающие меня: раздражение, сначала легкое, потом все возрастающее, ваше отсутствие, самодовольные взгляды тех женщин, о которых не принято упоминать… — она снова замолчала, а потом с прежним спокойствием сказала. — Не всем дается такое же счастье любви, как в наших семьях. Иногда приходится довольствоваться покоем и спокойствием нервов. Можете считать меня трусихой или слабохарактерной, но, поверьте, для меня и это немало. — Кем-кем, а трусихой я вас точно не считаю, — негромко проговорил он, и Маргарет насупилась. — Что ж, благодарю, — он быстро встал и оправил на себе костюм. — вы были откровенны со мной. Кажется, у вас входит в привычку отказывать мужчинам из семьи Бриджертон. — неумело пошутил он, но в ответ услышал только громкий вздох. Он вышел за дверь, едва не дождавшись прихода мисс Осборн, и до его уха не долетели слова, которые мисс Уиллоби проговорила непривычным для нее дрожащим голосом " Я отдала все силы, чтобы отказать ему, Харриет!» Однако лорд Бриджертон шел по улице вовсе не в удрученном состоянии, напротив, что-то подсказывало ему — чувства мисс Маргарет можно было назвать ответными, стоило только попытаться найти этому подтверждение, и он собирался придумать отличный план.