Уроки соблазнения

Из сна выбрасывает неестественно легко, быстро, создавая впечатление, будто не спал вовсе. Будто просто прикрыл глаза, а через секунду, сумев справиться с вертолётами, тут же открыл их. И уснуть снова не получается: нестерпимо жарко, тело кажется неподъёмным, а авиационное представление в голове возобновляется снова с попыткой занять удобное положение. Даже дышать тяжело, кислорода в воздухе мало-мало, и Юджи спешит спасти себя от обезвоздуховления прохладой Токио. С трудом поднимается с кровати, преодолевая разбросанные как попало вещи по полу, открывает на полную окно, оборачиваясь на Сукуну, чтобы убедиться, что за последние пятнадцать секунд он не сбросил с себя одеяло, а после… После вертолёты сталкиваются между собой, взрывая почему-то вместо мозга сердце. Блять, они же и правда целовались! Не во сне, который Юджи окрестил, как кошмарный, едва успев открыть глаза. Не в самой дурацкой, какая может только быть, фантазии. Не как в каком-то анекдоте про душнилу и мачо… хотя нет, именно как в таком анекдоте про душнилу и мачо! Морщится, выражая к спящему всю неприязнь. Перестаёт, когда замечает на своей тумбочке стакан воды вместе с большой белой таблеткой, какую обычно Сукуна растворяет себе после пьянок. И можно, конечно, чужой заботе воспротивиться, посчитать свои навыки дедукции никчёмными и прикинуться, что не додумался, зачем Рёмен оставляет свои штучки на вражеской территории, однако от алкоголя ещё совсем не отошёл, а значит… Нет, ничего это не значит. По-пьяни люди и не такое друг с другом делают. Даже если пьяный из них один. А таблетка от похмелья, шипящая в стакане воды, — самая малая часть искупления за совершённые грехи. Верно, Сукуне после такого ни за что не вымолить у Юджи прощения. За то, что позволил так напиться и бросил на произвол судьбы. Что забрал и отогрел — за это, конечно, спасибо. Что поддался на уговоры, в конце концов поцеловав… ну… Возможно, Итадори и правда думать противопоказано, ведь сейчас кажется, что Сукуна сделал это против своей воли: слишком уж устал от нескончаемых доёбов и выбрал меньшее из зол, чтобы не терпеть их дальше. Дал парню то, чего он хотел, лишь бы больше не слышать его голоса. Отомстил так, может быть, за просьбу приехать ночью… Юджи не знает. Зато помнит, что ему было приятно. И почему он это помнит — так же неловко, как наблюдать за пузырьками, оседающими на дно стакана, из которого, между прочим, пьёт Сукуна. Это его любимый стакан. И сейчас из него от похмелья лечится Юджи. Забавно. Забавно, что сразу становится легче. Наверное, организму и требовалось-то воды всего лишь. Только в сон, как Рёмена, после этой таблетки не клонит. И от мыслей о нём, как от похмелья, не избавиться. Итадори откровенно злится. Проверяет статус Нобары, желая ей ради приличия доброго утра — ночью так и не смог ей ответить, — и решает в учёбу, надеясь отвлечься параграфами учебника. Надолго его не хватает. После первых двух абзацев одолевает скука, а в каждом слове — попытка найти причину внутреннего спокойствия на практически моментальный ответ девушки, которая нравится. Не трясёт совсем, и щёки огнём не пылают. Даже внутри всё не переворачивается, хотя бы на несколько градусов от равновесия не отклоняется. Интерес её самочувствием не вызывает желания выпрыгнуть в окно от того, что одновременно и окрыляет, и не хватает терпения ждать короткого: «Норм». Юджи кристально похер, янтарно поебать, даже когда Нобара спрашивает, как дела у него. Следом просит скинуть ей лабораторную. Заходить в «Лайн» желание моментально пропадает. Замечает, как во сне дёргается Сукуна. Интересно становится, что ему снится. Впервые хочется об этом узнать, и вот это — рушит внутренний покой к чертям. Щёки огнём пылать начинают, и переворачивается, кажется, весь мир. Всё потому, что пьян до сих пор. Денёк даст себе напридумывать чувства к Сукуне, а уже завтра снова будет фыркать, как он его бесит, и станет провоцировать сам, в ответку. Хотя, в таком удовольствии себе отказывать нельзя. Зачем откладывать на когда-то там что-то, если можно сделать его сейчас. Ради такого терпит и тяжесть в теле, мирится со своей временной нетрудоспособностью, садясь на корточки рядом с кроватью напротив. Начинает заунывно: — Рёкуса… Сакумен… Рёмеса… Самен… Су… — Тебе чё надо вообще? — реагирует сонно Сукуна, не поворачиваясь на парня. — У тебя бывает такое, что ты смотришь на человека, а имени вспомнить не можешь? — бодро спрашивает Юджи. — Вертится на языке, а никак. — Ты прикалываешься? — вот теперь ложится на спину, одаривая сверху вниз своим недовольным взглядом. — Ну да. Мне скучно. — Дальше что? — Сделай с этим что-нибудь. Сукуна тяжело вздыхает, коротким зевком надеясь сохранить на веках тяжесть сна. Второй раз за день его будит это воплощение самого хуёвого, что есть в человеке, но в то же время — чертовски прекрасного. Так бы сгрёб его в свои объятия, придавив под собой, и не отпустил бы, пока башка от количества сна не треснет. Только игрищ же обещал. Да и столько поводов поиздеваться. — От тебя прикуривать можно, — по-сучьи заявляет он, поворачиваясь лицом к Юджи. — Ну подумаешь, с душком, — отвечает, не поддаваясь. Однако в следующий момент становится не по себе, когда замечает засосы на его шее. — Рядом с тобой вообще после пьянок курить запрещено. Подорвётся всё в радиусе семидесяти километров. — Иди спи, — закатывает глаза Сукуна. — Я выспался, — противится, не сумев схавать накатившую обиду. — Это чё у тебя, засосы? — Аллергия. На тебя. Итадори надувает губы, резко выпрямляясь. Теперь он смотрит на Сукуну сверху вниз, проникаясь неконтролируемыми чувствами агрессии, ненависти и… ревности, ощущая новый взрыв. Только теперь с таким звуком лопается терпение, сказываясь шумом в ушах. Всё-таки для Рёмена их поцелуй действительно ничего не значил. Почему же Юджи придаёт этому значение? — Какой же ты, блять, охуевший, — зло проговаривает, стискивая зубы. — Я? — ухмыляется Сукуна, нисколько не смущаясь уколам совести. Оправдываться, что всё совсем не так, как Юджи надумал, не намерен. Повторяться не любит, ведь и так знает, что парень в мыслительных процессах плох. — Ты, блять! Не могу поверить, что ты слил меня ради того, чтобы поебаться! — Я выбрал то, что оказалось интереснее. — Охуенно, блять! Разворачивается, чтобы выйти из комнаты: противно находиться рядом с Сукуной. Однако не учитывает безупречной реакции соседа, что, хватая его за руку, резко притягивает к себе так, что не выбраться. — Пусти, — более спокойно произносит Юджи: выбирает тактику дипломатии, ожидая, что это избавит его от ненужных объятий. — Твоя ревность абсолютно неуместна, — дразнится Рёмен, подминая парня под себя. — Какая ревность? Мне на тебя похуй. — Настолько, что ты вчера мне вынес все мозги, чтобы я тебя поцеловал? По телу разливается жар, от кончиков пальцев ног до щёк, которые теперь совсем красными делаются. И это не из чувства стыда, которое, возможно, вот-вот навяжет сожаление о каждом сказанном ночью слове, а от смущения. Итадори пиздец как смущён сраными воспоминаниями о губах Сукуны на своих. Пусть на мгновение. И сейчас, уверен, оно может стать вечностью, если попросить поцеловать себя ещё раз. Но нельзя. Какого вообще хуя он снова об этом думает? Зачем он в принципе думает о нём? — Это всё ложь и провокация, — отвечает Юджи, стараясь унять стеснение и не смотреть Рёмену в глаза. — Да ну? — подыгрывает парень. — Да. Иди наёбывай кого-нибудь другого. А тебе я больше никогда, блять, не поверю, — переводит стрелки, продолжая злиться. — А я тебя и не обманывал, чтобы ты переставал мне верить, — ослабляет хватку на его запястьях: знает, что Юджи не станет этим пользоваться. — Да ну? — дразнится тоже, действительно не собираясь вырываться. Не сейчас. — Ага. А вот ты меня наёбываешь. — Как же? — Тебе понравилось со мной целоваться. Нет-нет-нет, Итадори точно помнит, как сказал, что не понравилось. Да и что там могло понравиться? Его холодные ладони на горячих щеках? Нежность, с которой он прижался к его губам своими? Или, может, как он, отстраняясь, провёл по ним кончиком языка, а потом такой: «Всё, утешился?» Хуй-то там, такое даже не цепляет. Вот вообще никак, будь хоть совсем в ебанину. — Да не было такого, — снова оспаривает такое неосторожное суждение Юджи. — Не делай вид, что не помнишь. Из тебя хуёвый обманщик, — притворяется, что слова парня ни капли не оскорбляют. И не бесят. И не заводят. — Не помню, значит, не было. И хуй ты что докажешь, понял? — А если докажу? Тогда что? — Ой, вот не надо. Твои эти заигрывания на меня не действуют. И ты больше не имеешь права говорить, что я тебе нравлюсь, после того, как ебался с кем-то всю ночь. Сукуна с хитрой ухмылкой вовсе отпускает запястья Юджи. Но только лишь затем, чтобы освободить свои руки и опереться на них у Итадори над головой. Нависнуть сверху, соприкоснувшись грудью с вздрогнувшим телом. Стать близко-близко, проведя кончиком носа по чужой шее, и прошептать: — А если я ни с кем не ебусь уже три месяца? Снова мурашки. Такие, как ночью, только в этот раз не получится оправдаться холодной погодой. Или нет, получится: окно же нараспашку открыто. Верно, нараспашку открыто окно, а дышать всё равно будто бы нечем. И так это, блять, изводит. Мысль, что он ни с кем не спал три месяца, заставляющая думать, врёт он или говорит правду… Нет, Юджи нельзя думать. А поскольку он не думает о причине, по которой Сукуна не предаётся прелюбодеянию, то можно говорить что угодно: — У тебя писюн наконец-то отсох? Или ты со своим мудацким поведением кого-то обидел, и у тебя его украли, как в «Отбросах»? Сукуна цокает, несдержанно выдыхая Юджи на ухо. Щекотно. Щекотно настолько, что аж съёживается весь, впиваясь ему в плечи и отталкивая от себя. Однако отвоевать территорию личных границ не удаётся, а руки и вовсе становится некуда деть. Продолжает держать их у него на плечах, встречаясь с разочарованным — пожалуй, приставку «раз-» можно опустить, но Итадори сомневается, что ему не кажется, — взглядом, и в следующий момент слышит жирный намёк на приглашение посраться: — Ты когда-нибудь перестанешь нести херню? — И что ты хочешь, чтобы я ответил? «О, мой повелитель, с этих пор я больше слова плохого в твою сторону не скажу и буду с удовольствием ждать, когда твой метафоричный хуй окажется у меня во рту, чтобы я наверняка смог промолчать»? — Да, такое меня бы устроило. — Да хуй тебе! Ты вот никогда не перестанешь быть пидарасом. Можешь даже не пытаться меня покупать какими-либо условиями. — Почему ты считаешь меня пидарасом? — Потому что у нас это взаимно? Как обычно, аргументов других у Юджи не находится. Непонятно, чего вообще Сукуна ожидал, зато однозначно убедился кое в чём таком, в котором, если признаться — снова не миновать череды оскорблений. Однако готов потерпеть. И решительно настроен показать ему, что с собой так обращаться не позволит. И так разрешил ему многое. И не чтобы прям сильно оскорбляется, просто считает проявить немного безразличия необходимым. — Нет, — не соглашается Сукуна. — Я нравлюсь тебе, и поэтому ты себя так ведёшь. — Да ёбана, — как и ожидалось, психует Юджи, ладонями соскальзывая с плеч к груди. — Слезь с меня! — Да пожалуйста. Теперь не то что его не касается — вообще встаёт с кровати, безразлично подходя к шкафу с одеждой. Безразлично только с виду, ведь интересно, как сейчас себя поведёт Итадори. Что результат того стоил — убеждается очень скоро. И сожалеет только о том, что не может как следует полюбоваться смятением на прекрасном порозовевшем лице. Зато не скрывает радость от его попытки привлечь внимание. Вернее, не подавляет её как состояние души. Внешне выглядит сейчас предельно серьёзным. — Что, так легко? — спрашивает парень, недоумевающим взглядом уставляясь на Сукуну. — Меру тоже важно знать, — холодно бросает в ответ. Пиздец просто. Юджи сложно подобрать описание своему состоянию, которое даже не близко с категорией ахуя. Это… это полнейший ахуй! Невиданный, неслыханный, неписаный! Да не рисованный в конце концов. Не спетый. Не прошепченный. Не предполагаемый. Непрошеный! Какого чёрта Сукуна себя так ведёт? — Что, пытаешься меня пристыдить? — продолжает провоцировать Юджи. — Хуёво пытаешься. Мне не стыдно. — Мне и пытаться не надо, — усмехается по-сучьи. — Ты сам с этим прекрасно справишься. — С чего бы? — Да ты себя сожрёшь. Что я тебя, не знаю, что ли. Удар ниже пояса. Через пробитую в душе дыру внутрь проникает ещё больше злости, ещё больше тупой безысходности и желания орать, как Рёмен его бесит. В том-то и дело, что он знает. Знает об Итадори всё до ёбаных мелочей. — Хорошо, — в этот раз ему уступает. — Но в отличие от тебя у меня есть совесть. Пропускает его попытку дать сдачи мимо ушей. Спешно одевается, набрасывая на себя чёрный худак и рваные джинсы — чудесный выбор, зимой только в таких и ходить, — и пафосно оборачивается у двери: — До вечера. — И куда ты? — раздражатся ещё больше Юджи. — Не твоё дело, малыш, — не спешит уходить, получая ту реакцию, на которую рассчитывал. — Или тебе есть до меня какое-то дело? — Никакого, — резко даёт заднюю, больше не теша его охуенно раздутое самомнение. — Всего хорошего. Спасибо за антипохмельную хуйню. — Ого. «Спасибо», — как будто передразнивает. — Продолжай в том же духе. Глядишь, социализируешься. — Ой, иди нахуй. Или в пизду. Куда ты там три месяца назад обычно ходил. — С удовольствием сходил бы. Только никого, кроме тебя, не хочу. Звучит как: «Приятного аппетита». Вот же сука. Просто самый охуевший чёрт на этой кухне смешивания себя с дерьмом. Итадори после такого точно сожрёт себя. Уже начал, как только Сукуна запросто отстранился. И охуенно, наверное, сбегать. Оставлять Юджи одного в комнате, пропахшей дорогим парфюмом. Пропитанной, сука, собой. Снова лишённой воздуха неозвученной просьбой: «Не уходи». Может, стоит попытаться лечь спать: так вечера ждать будет проще.