Уроки соблазнения

Тот Сукуна, бросивший Юджи на растерзание собственным мыслям неделю назад, ушёл и не вернулся. Нет, конечно, вернулся ближе к ночи, но совсем не такой, что был до этого. Ни подкатов, ни попыток подмять под себя, ни пристальных взглядов, ни вопросов, ни ответов, ни провокаций — ничего из этого не становилось, как бывало обычно, началом какого-то если не нормального, то хотя бы бессмысленного разговора. Они вернулись к стадии обычных соседей по комнате. Даже нет, не так. Они пришли к этой стадии, спустя столько дней совместной жизни. Друг другу стали будто бы чужими, и Юджи от этого с каждым днём делалось тоскливее. Спросить, в чём дело, он не мог. Считывал поведение Сукуны как манипуляцию, а каждая мысль, принуждающая наплевать на гордость и извиниться, расстреливала душу злостью: с чего бы ему предпринимать какие-то действия. В конце концов это Рёмен виноват в чужом самокопании, с его помощью Юджи так страдает, и вообще, абьюзеров в жопу ебут, даже если никакого абьюза нет и в помине. Ладно, Итадори всё гиперболизирует. Никакого тотального игнора со стороны Сукуны нет: они общаются на бытовые темы, даже не споря, чья очередь покупать чай; всё так же ведут себя тихо, стараясь не разбудить друг друга, если кто-то засиживается допоздна или встаёт раньше другого; не разводят в комнате срач и не дерутся за ноутбук, что единственный на эти четырнадцать квадратных метров. Вообще, это ноутбук Рёмена, но, стоит отдать должное, он разрешает пользоваться им Юджи с тех пор, как его личный сгорел, чуть не превратив в пепел лежащие рядом книги и конспекты лекций. Юджи пытался отвлекаться общением с Нобарой, но не складывалось совсем, хотя позапрошлой ночью удалось удержать её в диалоге дольше обычного. Сильно дольше. Объяснял ей принцип решения задач по термодинамике, хихикая, как придурок, когда девушка едва успевала за его мыслью. Сукуну это вымораживало пиздец. Еле сдерживался, чтобы не зарычать на своего ебанутого соседа, который так реагирует на обладателя сисек. Отказывался верить, что после всего Юджи продолжает так нервничать, общаясь с Нобарой, но вскоре подобной слабости себе не позволял, поймав взгляд парня: тогда всё сразу стало ясно как день. Этот паршивец старался тем самым вызвать ревность. Щенок. Провоцировалку свою направил на гордого волка. Барана — в скобочках. Сукуна ощущал себя оленем каждый раз, когда мог избавить их обоих от этой неловкости, но намеренно этого не делал. Не то чтобы решил Итадори воспитывать — просто заставил двигаться этот заржавевший механизм в его башке: понадеялся, что скрежещущие шестерёнки позволят помочь осмыслить ему свои чувства. Так было бы проще для них обоих. Однако нетерпеливость Сукуны грозила полным прекращением общения, и он-таки осознал свою ошибку, подойдя к ней со всей холодностью разума: готов дать Юджи столько времени, сколько ему потребуется. Действительно растерялся, ведь ни с кем так сложно раньше никогда не было. И Юджи, блять… Юджи сводил его с ума, как никто другой до этого. Да и хуй с ним, что он там пытался вызвать: ревность, злость, грусть или смех. Так продолжаться больше не могло, а срок в неделю стал достаточным для того, чтобы успокоиться обоим. Сукуне — чтобы вспомнить, зачем вообще начал с Итадори сближаться. Он — его учитель. А значит, настало время для нового урока. И настаёт оно в тот момент, когда Юджи кусает локти, изводя себя мыслями, почему Рёмена опять нет так долго. Да ещё и в выходной день. Пишет в сознании отвратительные картины, прорисовывая очень детально чужие обнажённые тела: опасается, что Сукуна трахает — надо же, вдруг встал, — кого-то, пока его верно ждут в комнате. Переживает, что этот перерыв в общении затянется до выпускного, а дальше — они распрощаются навсегда, как будто ничего между ними никогда не было. Юджи… боится его потерять? Да, да, мать его, да, ему вдруг откуда-то, оказывается, есть до Сукуны дело. Не настолько, чтобы объяснить свои мысли о нём чувствами, но достаточно, чтобы признаться, как скучает. Как заебало это напряжение. Как устал жить в тишине. Как подсел на его касания и теперь без них будто бы не может. Но признаётся в этом только себе. Когда Сукуна возвращается — в его сторону даже не смотрит. — Собирайся, — бросает на его кровать пакеты с новой одеждой, — поехали. — Куда? — охотно идёт на контакт Итадори. — В клуб, — отвечает коротко Рёмен. — С чего бы? — противится парень, но в сторону пакетиков из дорогого магазинчика косится. — Работа над ошибками, малыш. Покажу тебе, как надо было себя вести, чтобы всю неделю проводить с девчонкой, а не тусоваться, как задрот, дома. Как же по их ебанутому общению скучал… Непередаваемо просто, и судя по тому, что Сукуна снова спокойно называет Юджи задротом, можно не подбирать выражения и стереть к хуям заготовленный в голове том фраз, которые ему скажет, когда объявят перемирие. — А если я не хочу ехать с тобой в клуб? — дразнится Итадори, медленно приподнимаясь. — Тогда продолжай выёбываться тут один, а я поеду напиваться, — резко отвечает Сукуна, привнося в их взаимоотношения кое-что новенькое: не наваливается сразу сверху, лишь аккуратно касается его щеки, обводя пальцами скулу. — Я сам вправе решать, когда ты должен за меня решать, когда я вправе решать, — смотрит ему в глаза внимательно, не отрываясь и не отстраняясь. — У тебя пять минут на сборы, — видя в его словах скрытое согласие, произносит Рёмен, убирая руку от его лица. — Десять. — Ладно. Одевайся. Сукуна садится на край своей кровати, с интересом, выжидающе уставляясь на Юджи. Даже не думает отворачиваться или уступать чужому смущению. Да, не по правилам, которые для себя установил. Да, не стоит так явно наслаждаться предвкушением, когда парень стянет с себя футболку и пижамные штаны в клетку, обнажив бёдра и подтянутый живот. — Не сочти за грубость… — откашливается Итадори, — но хули вылупился? Отвернись. — Считываю за грубость, — ухмыляется парень, локтями упираясь в колени. — А хочешь фокус? — предлагает, думая, что прокатит. — Какой? — спрашивает, типа действительно интересно. — Закрой глаза, досчитай до ста, и я буду одет. Как ни удивительно, на такие условия идёт. Кажется, им обоим кажется, что за недельный перерыв их общение должно было пусть чуточку, но изменится хоть в какую-нибудь сторону, но новый окрас приобрело лишь напряжение, сменившись на несколько сексуальное. И аж трясёт, потому что за это время на самом деле будто рубильник перещёлкнуло, взрастив степень нужды друг в друге до неебических степеней. Юджи наскоро одевается. Чёрная водолазка с чёрными в обтяг джинсами садятся как влитые, и, подходя к зеркалу, парень невольно охает, отмечая, как красиво эта одежда на нём смотрится. — Как ты это делаешь? — спрашивает он, красуясь перед собой в разных ракурсах. — Делаю — что? — подходит сзади, близко-близко, пронзая взглядом через отражение. Аккуратно начинает снимать золотые булавочки с ценником. И когда костяшками касается лопаток — дышать становится невозможно. Будто в лёгкие вместе с воздухом проберётся тоска, которая сгущалась в нём на протяжении недели. Будто не справится с ней и попросит больше никогда не играть в молчанку. Будто вот-вот осознает что-то очень важное, от чего каждый раз убегает в своих мыслях. — Находишь такие красивые вещи… — краснея, произносит Юджи, в следующий момент вдыхая резко-резко: Сукуна снимает ценник со штанов, едва касаясь ягодиц. — Приятно, что ты находишь их красивыми, — отвечает Рёмен, очень скоро отстраняясь. Не доводит ситуацию до абсурда и не позволяет себе прикоснуться к парню без повода. Урок с примеркой одежды преподал ещё тогда. Сейчас делает вид, что нет необходимости. — Выглядишь прекрасно. — Спасибо, — не дерзит, не оскорбляет грубостью. — И за одежду тоже спасибо… — Пожалуйста, — не сдерживает улыбки. — Могу вызывать такси? — Да. Давай проведём работу над ошибками. От своего ответа охуевает сам. Но притворяется, что так и должно быть, едва не давясь неловкостью от того, какой вдруг покорный. Перерыв, кажется, пошёл на пользу. Однако списывать себя со счетов Итадори не намерен. Отыграется за всё в клубе.

***

Юджи среди всех этих людей неловко. Привлекать к себе внимание всех присутствующих — даже диджея — не входило в его планы. В его планы вообще не входило ничего, кроме выделенного красным пункта «Не натворить глупостей», потому что с ним — магнит, притягивающий проблемы. И самое ужасное — что самого к нему тянет. Как и всех остальных, что не дают прохода. На самом деле эта толпа людей просто пытается пробраться к танцполу, ничего такого. Да и замечает их от силы пара человек. Но в голове Итадори эта цифра отъёбывает геометрическую прогрессию, приплетая ещё и диджея. Преувеличивает парень, в общем-то, и когда это осознаёт — расслабляется. Однако ненадолго. Всего на один ряд чисел, ведь за парой человек к Сукуне подходит поздороваться ещё десяток, запуская дурацкую цепную реакцию никому ненужных рукопожатий. — Эй, расслабься, — приобнимая, произносит Рёмен на ухо: по-другому будто бы его никак не услышать. — Ты не говорил, что мы поедем в место, где тебя каждая собака знает, — сбрасывая с плеча его руку, фыркает Итадори. — Локальная тусовка, малыш, — пожимает плечами. — Ну вот и локалился бы здесь без меня, — злится, замечая, как незнакомая девушка пробирается через толпу к ним. — О, вон, иди ещё с ней поздоровайся. А потом с ним. И с теми, вон, ещё. — Не заводись, — успокаивает, снова покушаясь на самообладание Юджи, — меня никто не уведёт. — Разве? — Поводок есть только у тебя. Тело от его слов обдаёт жаром. Почему в таких местах никто не следит за температурным режимом? Опасно же, а нажаловаться на тепловой удар за то, что отпиздил, ни одним структурам не получится. Юджи, кажется, уже пострадал. Только в следующий момент, когда Сукуна просит подождать его на баре, уверяя, что через две минуты вернётся, резко холодно делается. Лжец! Обманщик! Падла! Паразит, подорвавший чужое доверие! Ни через какие две минуты не возвращается: Юджи в уме отсчитывает уже четвёртую, оглядываясь по сторонам в надежде обнаружить предателя. Безрезультатно. Огни стробоскопа, бьющие по глазам, оказывают сопротивление, и парень, отчаиваясь от одиночества совсем, придумывает наказание за лютое наебалово, прописывая в своём воображаемом протоколе отягчающее обстоятельство в виде брошенной нагло фразы про поводок. — Чего-нибудь налить? — вдруг материализуется перед Итадори бармен, мешая сосредоточиться на мере пресечения. — Да, — отвечает ему, — лекарство от пиздежа, звенящего в ушах. — Душевные боли беспокоят? — подыгрывает. — Чуть-чуть. — Чувство одиночества? — Немного. — Самокопание, ненависть к себе, может быть?.. — Да. И то и другое. И ещё я задрот, и мне совсем здесь невесело. — Ничего. Сейчас мы это исправим. Что именно из всего перечисленного бармен собирался исправлять, Итадори сказать не мог. Но когда увидел, как он мешает в одном стакане водку, ром, текилу и джин — прозрел. Кажется, этот психопат хотел его убить: какая разница, задрот ты или душнила, мучает ли одиночество и ненависть к себе, если ты труп, нахуй! — Твой «Лонг-Айленд», — подаёт коктейль парень, — все симптомы снимет как рукой. — А вы точно врач? — недоверчиво пододвигает стакан с трубочкой к себе. — Конечно. Исцеляю души. Мешанина из крепких напитков пахнет алкоголем хуже, чем на производстве водки. Пить это опасно. Однако из закромов памяти спасительно, вселяя надежду, всплывают слова бывшего о том, что от коктейлей не умирают. Это так предупреждает самосохранения инстинкт. «Лонг-Айленд» даже выглядит хуже, чем «Малибу», которым угощал Мегуми на тех выходных, но одиннадцатая минута без Сукуны в незнакомом месте с какими-то подозрительно весёлыми людьми вокруг на этот отчаянный шаг толкает. Итадори аккуратно подносит трубочку к губам. Решительно заставляет гореть язык и желудок одним малюсеньким глоточком, и всё: сходу делается пьяным. Но нет, нет, снова преувеличивает. Ощущения, конечно, пиздец, но если этот практик доказательной медицины ручается за то, что все симптомы как рукой снимет, то… где вообще гарантия, что не появятся другие? Юджи, однако, никаких гарантий этих не требует. Решает всё проверить опытным путём, делая ещё один глоток. Ничего плохого не происходит. Правильно. Происходит ужасное! — Я попросил только подождать меня на баре, а не напиваться, — пододвигая стакан к себе, произносит блудный сын сукин. — Ну… не дождался, — отвечает Итадори, грустно смотря на свой коктейль в руках Сукуны. — Шляешься не пойми где. На цепь тебя посадить и нацепить намордник! — Что, испугался, что я кину тебя, как твоя девчонка? — ухмыляется по-сучьи, опустошая бокал на два больших глотка. И даже не из трубочки! Лужёная глотка. Ничего не скажешь. Итадори аж плохо делается. Однако не потому, что кто-то так уверенно может заливать в себя крепкие напитки — причина совершенно в другом. И бесит, насколько Сукуна оказывается проницательным. Разумеется, все одиннадцать минут думал, что он его кинул, как Нобара. Только эту мыслишку в своей голове старался не развивать. Даже зачаться ей не давал шанса. — Специально оставил меня одного? — выгибает бровь в неприязни Юджи. — Так получилось, — напряжённо отвечает Рёмен, — встретил одноклассника, который вечно меня хуесосил. — Тебя кто-то когда-то хуесосил? — неверяще округляет глаза. — Меня постоянно хуесосили в школе, я тебе уже говорил об этом, — делает ещё один глоток парень. — Нет. Ты говорил только, что начал казаться охуенным, чтобы до тебя другие не доёбывались, — коверкает его слова напрочь, но тем самым пытается поддержать. — Не придумывай, — расслабившись, усмехается. — Ладно, — не настаивает Итадори. — И что, ты заставил пожалеть его об этом? — Я заставил его пожалеть меня, — меняет вектор разговора, не посвящая более ни в какие подробности. — Сказал, что вместо него меня теперь кое-кто другой хуесосит. Неожиданно. Очень. Юджи такого совсем не предполагал, а оттого сейчас даже немного за чужое спокойствие переживает. Проявляет капельку сочувствия, думая, что оказывается рядом в нужный момент, и героически произносит: — О нет, кто ещё-то? Только я могу тебя хуесосить. — Я так и сказал, — буднично отвечает, едва не рассмеиваясь с изменения выражения его лица. — А, бля… — в неловкости поджимает губы. — Ну… эм… а в целом как у него дела? — Почему тебя это интересует? — прищурившись, спрашивает Сукуна. — Потому что ты слишком хорош, Рёмен. Не думаю, что ему было с таким тобой комфортно. Полностью за свою откровенность несёт ответственность. Злится на того, чьего лица никогда не видел, становясь на защиту Сукуны. Представитель его интересов, ебучий адвокат, и после такого, походу, пора воображаемый суд прикрывать. Протокол временно объявляется недействительным. — Поебать вообще, как ему было, — самовлюблённо, как умеет, проговаривает Сукуна, — главное, что мне классно. Текилу будешь? — Смотря что ты хочешь со мной сделать под текилой, — протягивает с подозрением Юджи. — Научу тебя правильно её пить. Покажу, что тебе нужно было делать тогда, чтобы твоя девчонка… — …была моей, да-да-да. — Верно. Секретный приём. Интерес побеждает все сомнения. Юджи ни разу не пил текилу. Не имеет ни малейшего представления о том, как её пить в принципе. Однако больше всего интригует, на какую хитрость пойдёт Сукуна, чтобы придать подобному действу окрас «правильное употребление». Совсем не терпится узнать. — Буду, — подписывается на авантюру Итадори. — Только заранее, на берегу: ты дал на это добровольное согласие, — взращивает ещё больший интерес Сукуна. — Слушай, ты когда со мной снова заговорил, тоже, в общем-то, себе смертный приговор подписал. Так что… — Две текилы, пожалуйста, — обращается к бармену. — За пятый столик. — Это ещё зачем? — недопонимает парень. — Ты же не хочешь, чтобы нас у бара все видели, — объясняет Рёмен. — Или хочешь? — Я теперь вообще пить с тобой текилу не хочу… Сукуна пропускает это мимо ушей. Говорит короткое: «Пошли», и Юджи только и остаётся, что плестись за ним. Ведомый слишком становится. Кажется, от двух глотков «Лонг-Айленда» точно всё-таки умер. Иначе не объяснить, отчего внутри всё от предвкушения сводит, а в мыслях только одно — пусть будет от этой текилы очень приятно. Ожидание чего-то волшебного не покидает и тогда, когда присаживаются на мягкие бархатные диванчики синего цвета. Высокая спинка дарит ощущение некоей уединённости, радости, что лишний раз никто не бросит на него осуждающий — так кажется, конечно, — взгляд. Комфортно весьма, особенно у стенки, выложенной камнями причудливой формы: здесь Итадори совсем не видно остальным. Ещё и Сукуна собой закрывает, садясь рядом, впритык, соприкасаясь своим коленом с коленом Юджи. Полный набор анонимности. Ещё бы маску на голову надеть. Или хотя бы пакет. Чтобы удавиться. — Расслабься, сколько тебе можно говорить, — чувствуя, что как будто тоже начинает нервничать, просит Сукуна. — Ты говоришь это всего второй раз, — душнит Итадори. — Сказать третий? — Нет. Мне просто… очень не по себе. Такие места явно не для меня. — А для кого они по-твоему? Ну вот, текилу не несут слишком долго. Оправдать эту неловкую паузу и неунимающееся волнение в груди оказывается нечем: ни алкоголя, ни еды, ни электронной курилки. Этот клуб явно против людей с душевными травмами: зачем ещё администрация в каждый угол табличку с запретом на потребление всего, что создаёт дым, налепила. — Ну… — тяжело вздыхает парень, — для тебя, например. — А в чём разница между мной и тобой конкретно в посещении подобных заведений? — душит, душит, считая, что это так просто — озвучить конкретную причину. — Серьёзно? — Вполне. — Мне тут не место, — собирается с духом Итадори. — Здесь все такие охуенные и пиздатые, а я… — Господи, Юджи… — пальцами зажимает переносицу, неистово кринжуя с его слов, — что ты, блять, несёшь? — Ещё скажи, что я не прав. Упирается, твёрдо стоя на своём, — не совсем понятно зачем. Не напрашивается на какие-либо комплименты и не то чтобы принижает себя. Скорее, оценивает по достоинству, и достоин максимум плевка за хуй знает что, прилипшее к голове. Лицом, кажется, называется. — Ты не прав, — не оставляет шанса Сукуна. — Я тебе много раз говорил, что ты охуеть какой пиздатый, невъебенный, замечательный, красивый, с внешностью ангела, с телом Бога Олимпийского. Я вижу в тебе большой потенциал и свой большой хуй. Поэтому переставай загоняться. — Блять, ты мог хотя бы сейчас про еблю свои вставочки не делать? — так защищается от накатившего жаркой волной смущения Юджи, — я почти тебе поверил, а ты… — Я пытаюсь расслабить тебя, — объясняет свою мотивацию, придвигаясь ближе. Подпирая щёку рукой, ухмыляется совсем по-блядски: — Хочешь, по-другому попробую? Сердце начинает стучать бешено, пульсацией раздаваясь по всему телу. Они даже не пьяные, чтобы реагировать настолько растерянно. Им только-только приносят текилу, а мысли о его губах сползаются, как муравьи на упавший кусочек мяса, будто уже выпили всю бутылку. Но ведь это только мысли, верно? Юджи постоянно думает о всякой хуйне. О том, например, что не сделал домашку на понедельник. Что в слове «коньяк» два, ебать, животных — конь и як. Что от Сукуны очень приятно пахнет и как здорово бы было уткнуться ему в грудь, чтобы после ощущать его запах на своей одежде. Что… нет, стоп, ни мысли больше. — Я хочу маленько накидаться, — отвечает Юджи, смотря удивлённо на нарезанный тоненько лимончик и тарелочку соли, которые официант ставит рядом с бутылкой. — Да, много тебе пить не надо, — издевательски протягивает Сукуна. — Ты сейчас быканул? — Просто не хочу целовать тебя в ебанину пьяного, когда ты начнёшь меня умолять. — Быканул, понял. Наливай давай. На рожон не лезет. Лишь уязвлённо шмыгает, стараясь сохранить вид человека, который никогда в жизни такого бы не сделал — не стал бы умолять Сукуну себя поцеловать, а то, что в прошлый раз было… да кто вообще о таком вспоминает и говорит. Было и было. Волшебства, о котором грезил Итадори, однако не происходит. Рёмен действительно учит пить правильно текилу, рассказывая, куда нужно насыпать соль, что сделать с лимоном и сколько раз можно повторять подобное. Юджи прикидывает в своей голове, какая смерть за ним придёт быстрее: белая или… Или нихуя, какая крутая штука — текила! Соль приятно покалывает на языке, сменяется горечью алкоголя, а после во рту кисло-кисло делается из-за лимона. Хоть заявку на конкурс перекошенных ебал подавай и выигрывай. — А давай кто первый скукурузится из-за лимона, тот лошара, — предлагает Итадори, седлая волну осуждения, аки сёрфер. — Тот, кто предлагает такое, уже лошара, — скупо отвечает Сукуна. — Ты просто боишься проиграть, — не утешается парень. — Хорошая попытка, — продолжает источать пассивное недовольство. — А если я свою жопу поставлю? — По одному куску закидываем или по два? — Ты только что проиграл жопе… Сукуна усмехается, пододвигая к себе меню: думает заказать чего-нибудь, кроме быстрозавариваемой лапши — Юджи последнюю неделю только ей и питается. Да и сам бы чего-нибудь перекусил. Ему ясность ума из них двоих больше понадобится: текила коварна, когда вместо желудка пищей наполнена голова, а ум её уже не переваривает.

***

Два часа спустя, когда от креветок остаются лишь шпажки, от мидий — ракушки, а от овощного салата с мясом на гриле — одно название, парни продолжают спорить обо всём на свете, не уступая друг другу абсолютно ни в чём. Язык заплетается то ли от разговоров, то ли от количества выпитого, но отдохнуть себе хотя бы пару минут не позволяют: как только над ними нависнет тишина, оба раскаются искренностью. Оба выразят сожаление за потраченное так бездарно время. Оба признаются, что друг без друга было тяжело. Решат, что, пожалуй, пора перестать считать друг друга посредственностью, громко и официально. С фейерверками перед глазами. С трепыхающейся туда-сюда душой. Договариваются по итогу поехать домой. Таксист в приложении откликается быстро, обещая приехать через семь минут. Но всё так гладко идти не может: какие-то знакомые Сукуны вдруг приглашают их продолжить вечер в другом месте в более спокойной обстановке. И на самом деле зовут только его. Юджи в этом списке не числится, гость нежеланный. И, как ни странно, такому даже рад. Очень скоро окажется в своей постели, а не чьей-нибудь, чужой, в компании, где дресс-кодом служит охуенность, а свою, так вышло, в роддоме случайно обронил. — Поедешь со мной? — спрашивает Рёмен, когда приятели уходят ждать их на улицу. — Нет, не хочу, — отвечает Итадори, пальцем перекатывая крупинки соли по столу, — но ты едь. Проведи хорошо время. — Звучит не очень убедительно, попробуй ещё раз. — Господи, хоть бы ты съебался с ними, а я спокойно посмотрю сериальчик без твоего бесконечного пиздежа и недовольных комментариев. А ещё ты разговариваешь во сне, и я иногда не могу уснуть из-за этого. А ещё… — Ладно, хорошо, я поеду с ними. Только не кричи. Итадори слабо улыбается, действительно предвкушая ночь, которую наконец-то проведёт со спокойствием, а не ебаной тревогой на душе. Да и судьба сегодня благосклонна — находясь в соло в комнате, он расслабится как следует, даже не думая делать всё по-быстрому и бояться, что его заметят. А Сукуна… Сукуна сейчас изводится весь, потому что не осуществил самого главного: не осквернил собой мысли в чужой голове и до сих пор не лишил ночного покоя в той степени, в какой ожидалось этим вечером. Он… держал себя в руках, не распуская их, когда им обоим этого хотелось. Не поддавался на провокации Юджи, когда он, нервно перебирая губы, смотрел на него пронзительно, изучающе, стараясь осознать, что чувствует. Не вёлся на его наивные касания невзначай, понимая, что он тянется к нему неосознанно. Он… хорошо постарался. Он был охуенным молодцом, надеясь сделать это где-нибудь в другом месте. Как, например, в доме у приятелей, где они с Юджи точно остались бы одни, спрятавшись в какой-нибудь из тесных комнат. На ступеньках общаги, держась друг за друга, потому что слишком скользко. Перед сном, когда настала бы очередь пожеланий спокойной ночи. Но всё пошло не по плану. А если всё идёт не по плану, то совершенно плевать, какую изначально выстраивал последовательность. — Короче, — решившись, проговаривает Сукуна, — показываю, как правильно пить текилу. — А ты разве не этим весь вечер занимался? — спрашивает Юджи, на мгновение переставая дышать: понимает, что вон он — тот волшебный момент. — Нет. Торопиться себе не позволяет. Делает всё нежно, аккуратно, постепенно. Долькой лимона проводит по его шее, ухмыляясь, когда он ожидает продолжения вместо того, чтобы смущённо отстраниться. Затем на внешнюю сторону ладони насыпает немного соли, тут же слизывая её и опрокидывая стопку текилы. А дальше… Дальше следует языком по кислинке на тонкой коже, сверху вниз, ведя медленно, прижимаясь к дрожащему телу, и увлекается слишком, начиная целовать Юджи в шею. Целый вихрь… целый вихрь зарождается внутри, поражая нервную систему, не давая мозгу отдать команду телу, чтобы двигалось. Юджи не может Сукуну оттолкнуть, не может пошевелиться вовсе, думая лишь о том, что к такому, оказывается, готов не был. Не был готов к тому, что будет чувствовать себя так охуенно. Не ожидал, что текила может стать ещё вкуснее и приятнее, и уж тем более не мог представить, что ни капельки не сможет притвориться, что противно. И когда Рёмен отстраняется, Юджи понимает, что ему этого мало. — Там такси приехало, — объявляет он, отсчитывая сто причин вернуться вместе с ним в общагу. — Хорошо, утром увидимся, — не находя, что ещё ответить, Юджи пробирается через Сукуну к выходу. И уезжает один. С дымящейся шишкой и в полном ахуе.