Уроки соблазнения

Осознать случившееся не получается и по приезде в общагу. Кажется, после такого лучше вообще никогда не трезветь, потому что утром к похмелью добавится и чувство стыда, гораздо более осязаемое, чем в прошлые выходные. Только на этот раз не виной сердце обеспокоено биться будет — они ведь не ругались снова, нет, — а чем-то таким, что Итадори всё-таки обзывает влюблённостью. По крайней мере, все симптомы указывают на это. Но можно попытаться загуглить, от чего ещё, помимо алкоголя, так голову кружит, и в конце концов узнать, что рак сжирает клетки мозга… А надо ли вот оно Итадори? Как будто бы нет, но у врача провериться стоит. Психиатра: пусть выпишет направление в диспансер на госпитализацию. Совсем с ума сошёл с этим Сукуной. Заболел, кажется, им. Заразился проклятием. Отравился. Пусть, пожалуйста, пролечат таблетками для безразличия. Но нет, нет. Чего это Юджи в самом деле. Срочно надо в душ снимать напряжение, вымывать из башки мысли о нём, дезинфицировать места его поцелуев, искупаться в кислоте, переодеться в другую кожу, перекраситься в чёрный или вообще отрастить волосы до лопаток, чтобы потом ебануть причёску под каре. Может, сразу радикально — под ноль? Но тоже нет — самому смешно становится от мысли, как Сукуна зарывается пальцами в его лысину. Ужас какой. Верно, ужас. Один большой кошмар. Абсурд. Бред. Самая непростительная подстава от жизни. И насколько же фатальная ошибка не закрываться в душевой. Если шкала безумия существует, то Юджи примерно на два уровня выше конечной стадии его прогрессирования — ультрамегаебанутый, выживший не только из ума, но и из тела, раз позволяет Сукуне следовать скользкими из-за геля для душа ладонями по своей спине, груди и бёдрам. Особенно бёдрам. И ягодицам, которые он приятно сжимает, проводя при этом губами по плечам. Юджи не сопротивляется. Не смеет. Не хочет. Прижимается к Сукуне, перемещая его ладони себе на живот: пусть дальше сам догадывается, что надо делать. Только не снимать с себя мокрую одежду, нет. Это потом. Потом Итадори даже с этим ему поможет, если им обоим она будет мешать. Чёрт… У Юджи точно едет крыша. Снесите кто-нибудь и чердак. Выпилите из него эту бесовщину — фантазии о том, как Сукуна возвращается от друзей раньше, чем планировал, только чтобы отсосать соседу по комнате. В душе. Общажном душе. Пиздец. Итадори начинает злиться. На себя, что в один прекрасный момент всё-таки заговорил с Сукуной. На Сукуну, блять, что он снова уехал, оставив в соло разбираться с тем дерьмом, что он натворил. Либо, конечно, дал время побыть со своими мыслями один на один. Но Юджи не хочет быть со своими мыслями один. В его мыслях их — двое. Жадно целующих друг друга. Сукуна уже без одежды. Проводит урок «Как правильно ходить в душ». В пизду вообще такие уроки! И эти ловушки, которые расставлял от себя: угодил же. По самое не балуйся угодил. Сдался. Больше не может отрицать, что влюблён в Сукуну. Только паршивости ко всему добавляется несколько: дал ему вот так просто себя одурачить. Второй раз за жизнь. Но первого, видимо, недостаточно, чтобы усвоить главный урок — не влюбляться в тех, кто чересчур востребован у других. Будет плохо, больно, нечестно. Даже если он по итогу как был, так и останется нужным и близким как никто другой. Пришло время, кажется. Итадори действительно готов встретиться с Годжо — настолько не хочет оставаться в общаге. Настолько не хочет встречаться утром с Сукуной. И днём не хочет. И вечером. И следующей ночью. Снова ведь сидеть думать, куда и к кому он съебал. А такое вот Юджи, как и интернетная диагностика болезней, не нужно тоже. Вообще ничего не нужно, если так подумать. Кроме спокойствия. И чтобы голова на утро не болела.

***

На отшибе Токио всё так же тихо. Всё та же машина припаркована у дома напротив, тот же покосившийся от ветра позапрошлой осенью знак на перекрёстке, те же садовые гномы в костюмах горничных на рекламном щите. «Пошив одежды любого размера» и номер тот же. Только теперь на брошюрке добавлена ссылка на Инстаграм. Итадори жалеет, что её не оказалось в их с Годжо время: они ведь так хотели заказать костюмчик дракона подобранной на улице кошке. Находиться в этом районе странно. Кажется родным, но чужим — не меньше. По ощущениям не был тут сто лет, а мысль о том, что больше его и не ждут здесь вовсе, угнетает. Вернее, нет, ждут. Дом, ключи от которого до сих пор не отцепил с брелка, его тоже. Но ждут не так, как раньше, встречая тёплыми объятиями и приготовленным ужином; найденным фильмом на вечер, коий не суждено досмотреть, ведь целоваться куда интереснее. Особенно если, не дождавшись титров, восполняли тоску друг по другу в спальне. Сейчас — хоть бы чашечку чая вместе выпить и не разругаться при этом окончательно. Хотя, намерений таких вроде бы нет, Юджи здесь не за этим. Да и кажется, столько времени прошло, делить спустя год, наверное, нечего. Не то чтобы простил… но смирился явно, а вычеркнуть Годжо из списка самых близких людей так и не удалось. И не удастся, что бы ещё ни происходило. О своём визите, однако, не оповещает. Не предупреждает ни сообщениями, ни звонками, ни бесполезной долбёжкой в дверь. Старается быть тихим, не звенеть лишний раз ключами, аккуратно складывая их на полочке в прихожей. Устало бредёт до гостиной, не сбрасывая с плеч куртку, и валится на диван, прикрывая глаза. Планирует уснуть как можно скорее, не поддаваться навеянным текилой мыслям снова, однако сон не идёт: стоит в очереди за дурацкими воспоминаниями, пытаясь узнать, какое из них последнее. Ещё и кошка с громким мяуканьем запрыгивает на грудь. Ластиться начинает, мокрым носом бодаясь в подбородок и щёки. Ведёт себя громко чересчур, и даже активные знаки внимания к ней не помогают унять её радость. — Да тихо ты, — шёпотом просит Юджи, — ты же кошка, ты должна была меня забыть… Не заставляй меня жалеть, что я ушёл. Мне перед тобой слишком стыдно… Практически до слёз. Итадори ведь бесконечно любил это маленькое пушистое существо с белоснежной шёрсткой и бледно-розовыми подушечками на лапках. И, конечно, любит до сих пор. И скучает. Особенно сильно, когда телефон делает подборки с её фотографиями примерно раз в два-три месяца. Примерно раз в два-три месяца Юджи сдавливает до хрипа грудную клетку из-за воспоминаний о Годжо, однако отпускает быстро. Не без участия Сукуны, конечно, потому что в моменты накатившей грусти его невозможно заткнуть. Слишком чуткий, падла. Даже если просто громко начинает читать материал к парам, придавая тексту нецензурный окрас и тем самым заставляя смеяться. Может, стоило его дождаться? Наверняка стоило, да. Не пришлось бы сейчас встречаться с Годжо, который, завязывая пояс на домашнем халате, сонный приходит из спальни. — Наконец решил вернуться домой? Он даже не удивляется. Похоже, что ждал их встречи или, если всё не так, знал, что не навсегда распрощались. Что за словами «Ненавижу тебя» стоят эмоции, которые, когда поутихнут, всё равно не избавят от желания увидеться. — Вернуться — нет, переночевать — да, — холодно проговаривает Юджи, поворачиваясь на бок. Так и кошку гладить удобнее. — Всё в порядке? — расслабленно спрашивает, садясь на край дивана рядом. В голосе — всё то же спокойствие. Всё та же нечитаемая самоуверенность, всё тот же самоконтроль, что и всегда. Даже когда рушились их отношения, он оставался таким же — король ситуации, властитель обстоятельств, берущий на себя ответственность, кажется, за каждый проступок человечества. Особенно — за свой. Идеален даже в этом. — Всё не в порядке, — делает особый акцент на «не», чувствуя, как что-то внутри ломается. Годжо развязывает шнурки на чужих кроссовках. Воздерживается от комментариев о том, что Юджи не бережёт своё здоровье, предпочитая такую лёгкую обувь зимой. Стягивает их, аккуратно складывая у дивана, и торопится снять куртку. Итадори не произносит ни слова, позволяя раздеть себя. Даже помогает, привставая, чтобы Сатору было удобнее это делать. А потом… потом утыкается ему в грудь, поступая так, как не должен был поступать ни по одному из своих выдуманных сценариев. Годжо в ответ его обнимает. Тепло. Пахнет домом. И любовью, которую предали. Сатору его предал, хоть и любил больше жизни. Любит до сих пор, Юджи это знает. Только ничего уже нельзя изменить. — Ты пьян, Ю, — прижимая к себе ещё крепче, произносит Сатору. — Спасибо, что напомнил, — отвечает без доли неприязни. Даже скандалить сил нет, пускай и мечтал об этом моментами. Да, Итадори мечтал высказать Годжо всё, о чём умолчал в тот день, когда одно маленькое — в масштабах целого мира — сердце разбилось вдребезги. Только сейчас возможность, наверное, упущена. Однако Юджи ищет её, любую, в каждом произнесённом им слове. Слишком больно всё-таки до сих пор. — Давай я постелю тебе на кровати, — предлагает Сатору, желая либо избавиться от этой неловкости, намекая на то, что тоже чувствует её, либо проявить заботу о чужом сне. — Я не буду спать там, где ты его трахал, — спокойно отзывается Юджи, продолжая находиться в его объятиях. Нужна ещё хотя бы секундочка. — Я никогда не трахал его в нашей кровати, — отвечает безэмоционально, буднично, слишком просто для того, кто изменил. — Ебать, спасибо, нахуй? — заводится, однако, больше не зная, как реагировать. — Это так благородно с твоей стороны. Так… честно. Так правильно. Так… нет, я в ахуе, блять, до сих пор. Как ты мог так со мной поступить? Толкает его в грудь, отстраняясь. Чувствует себя виноватым перед кошкой, которая, испугавшись, спрыгивает с дивана. — Мне очень жаль, — устало протягивает Годжо. Ни в коем случае не на отъебись, нет. Действительно жалеет, но для раскаяния слишком чёрств. Оно ведь тоже смысла не имеет. — Да конечно, ебать. Пиздец, Тору, просто прикинь, какой ты долбаёб. Ты ждал, когда мне исполнится шестнадцать, чтобы я мог жить с тобой по официальному согласию моих приёмных, блять, родителей, купил нам дом, строил планы на будущее и по итогу изменил. Нет, забухал, а потом изменил. Неужели я настолько… настолько, блять, ничего для тебя… не значил? Нет, конечно, значил, но, сука… Я не понимаю, Тору. Что я в тебе сломал за три года? Что я делал не так? Итадори расплакался бы, если бы мог. Как будто герой дешёвой драмы, которые никогда не досматривали до конца: слишком ненатуральными казались. И сейчас — такие же ощущения. Неестественно — ругаться, бросая первые пришедшие на ум слова. Или же наоборот — те самые слова, которые хранил в памяти до этого момента. — Первая любовь навсегда остаётся первой любовью, — не отводя стыдливо взгляд, отвечает Сатору. Смотрит пронзительно так, что даже в темноте синева его глаз кажется яркой. — Цитаты великих, — фыркает парень раздражённо. — Что ты хочешь, чтобы я сказал? — правда важно знать, о чём всё это время молчал Юджи. — Обвини обстоятельства. Скажи, что был пьян, что себя не помнил, что я навсегда останусь для тебя лучшим, не знаю. Что со мной трахаться было круче, и тебе просто захотелось в этом убедиться. Что ещё обычно люди в таких ситуациях говорят?.. Что я наоборот был нытиком, задротом, душнилой, и ты начал встречаться со мной из жалости, потому что ёбаный самаритянин. Что… — Хватит, Ю. Звучит как: «Я никогда не стану перед тобой оправдываться». И конфликту, по всей видимости, так и не удастся разрастись до вселенских масштабов. А Юджи бы вырастил конфликт до вселенских масштабов, ему бы это не стоило ничего. Даже нервов проёбанных. — Ты спросил, чего бы я хотел. Я тебе ответил, — произносит более спокойным тоном. — Тебе станет проще, если я обвиню обстоятельства? — пытается понять, как ему сделать лучше. — Да нихуя не станет, — успокаивается совсем, садясь рядом. Годжо кладёт голову ему на плечо. Выражает тоску, сожаление о сделанном и любовь, которая теплится в его сердце. Он никогда не озвучит причин — не найдёт слов, чтобы объяснить это Юджи. Никогда не попросит вернуться, потому что доверие восстановлению не подлежит. Он, быть может, попытается однажды стать счастливым, но последний год из раза в раз выбирает одиночество, отвергая всех, кто это счастье хочет ему подарить. — Расскажи мне, что не так, — просит Годжо, оказываясь, как и всегда, чересчур проницательным. И дело не в том, что Итадори несколько минут назад сам в этом признался. — Мне нравится один человек, — начинает парень, — и даже больше, чем нравится. Я в него, наверное, влюблён. Это ведь разные понятия, да? Испытывать симпатию и влюбляться. — Взаимоопределяющие, — отвечает, несколько напрягаясь: понимает, что собственные чувства могут мешать в этом разговоре. Однако ни за что не позволит им завладеть ситуацией. — Чёрт, так и знал, — расстраивается Юджи, тяжело вздыхая. — У вас это взаимно? — Да, но… — Но? Итадори боится в этом признаваться. Не хочет позволять самобичеванию снова брать контроль над его чувствами, ведь он нисколечко не виноват, что ему изменили. Он никогда не должен был брать на себя за это ответственность и закрываться в себе, выбирая партнёров, с которыми ему ни за что не быть. От Сукуны всё время пытался держаться подальше, уничтожая любую о нём мысль. Только в последнее время это они Юджи уничтожают. Ему ведь с Сукуной тоже никогда не удастся быть. Только как будто хочется думать, что удастся. — Я боюсь, что он поступит со мной так же, как ты, — берёт, блять, на себя ответственность за измену, — я боюсь, что не стану для него таким же важным, как он для меня. Что мои чувства его не остановят. Что мои чувства в принципе нихуя не будут для него значить, и он… выебет бывшего, блять, просто потому, что, нахуй, у них когда-то там была любовь, ебать, и захотелось друг друга вспомнить. Или не бывшего. Я хуй знает, кто там с вами рядом будет. С ним. Я ему не верю. Я заебался думать, что он и где. И заебался думать, что действительно… смог ему понравиться… Вы оба меня, блять, бесите. Суки. Почему вы вообще посмотрели на такого, как я? Годжо с ответом не спешит. Да и имеет ли он вообще на него право? Имеет ли право на мнение и уместно ли признаться, что Юджи — самое важное и особенное, что только могло быть в жизни Сатору? Стоит ли надеяться, что этот кто-то, в кого он влюбился, никогда не предаст его? Он не знает. Годжо впервые теряется настолько, что совсем не знает, что сказать. — Почему, Тору? — ожидает конкретики Юджи. — На тебя хочется смотреть. Ты не такой, как остальные. С тобой хочется быть. — Ага, сначала хочется быть со мной, а потом — трахаться с бывшим. — Ну нет, Ю. Не надо проецировать мою ошибку на другого. — А что надо? Оставаться таким же наивным долбаёбом? — Не говори так о себе! — повышает голос Годжо. Впервые. Впервые за бесконечно долгое время он проявляет хоть какие-то очевидные эмоции. И Итадори этого оказывается достаточно, чтобы перестать оскорблять себя. Он устало кладёт голову Годжо на колени, пытаясь выжать из своих отравленных мыслей хоть что-то здравое, но в сознании оседают лишь токсины. Неуверенность в себе разъедает надежду с концами. Жаль, так и не добралась до груди. Позволила чувства спрятать в сердце. Рассвет лениво заползает в комнату. По ощущениям не встречал солнце зимними утрами сто лет. Вместе с Годжо — ещё больше. Итадори отчего-то начинает думать, что, быть может, если бы прошло чуть больше времени, он бы смог к нему вернуться. Смог бы жить с этой болью и изо всех сил попытался бы снова ему довериться. Сатору ведь прав: первая любовь навсегда остаётся первой любовью. Его пальцы, перебирающие пряди, успокаивают всё так же. Приятно не меньше, чем миллион раз до этого, а засыпать у него на коленях когда-то было привычкой. Кажется, вот-вот поддастся усталости, отпустит тяжесть дня, но Годжо в сон так просто отпускать не намерен. — Ты покрасил волосы, — произносит, в лучах рассвета наконец разглядывая цвет. — Красиво. — Заебательская затея моего соседа, — невзначай бросает Юджи, — как два додика с ним. — Так всё-таки ты в соседа влюбился? — усмехается шумно. — Да, — даже не пытается выкручиваться, — он оказался не таким уж плохим, как я думал. — Я помню, как ты жаловался мне на него, когда решил жить в общаге. — О да. Надо было, знаешь, не уезжать от тебя. Тогда бы не хотелось говорить о том, какой он классный. «Да и ты бы бывшему хер свой в жопу не совал», — вертится вдруг на языке, однако Итадори снова об этом умалчивает. Не хочет портить момент и лишний раз подвергать насилию нервы. Хотя всё же хавает ответственность за то, что Годжо ему изменил, потому что чувствовал себя одиноко. Виделись-то только по выходным и иногда среди недели. Большую часть дней. Вообще, блять, постоянно, не считая обстоятельств, когда приходилось оставаться в общаге: хватит себя накручивать. — Почему тогда не остался с ним? — позволяет себе подобную наглость Сатору. — Потому что между нами произошло кое-что такое, с чем я не смог справиться и сбежал, — поясняет Юджи. — Он просто слишком… слишком на меня… влияет? Он… особенный, понимаешь? Не такой, как остальные в категории «такой, как ты». — Это как? — Ну ты же охуенный. Вот и он охуенный. Но он охуенный немного по-другому. Нет, он совсем другой. Он раздражает меня больше, чем ты в своё время. В наше время. И он, в общем-то… ну такой, каким и должен быть Рёмен Сукуна, наверное. Вот таких Сук больше нет. Он в одном экземпляре. Ответ Юджи кажется таким глупым, бессвязным, смешным. Однако Годжо кое с чем всё-таки согласен: Сукуна действительно на него влияет каким-то совершенно иным образом. Как будто от того Итадори, которого он любил, осталось самое малое. Остальное — удалось раскрыть в нём другому. Даже ревностно становится немного. И завидно: у самого не получилось привить Юджи ту уверенность, с коей он, набравшись смелости, вернулся домой хотя бы просто переночевать. Но вернулся же… И вот бы так уснуть вместе. Только вместе — более для них не существует. И в мыслях Итадори совсем другой человек. И увлечение новое, важное. Годжо считывает это по тому, как парень, слыша звук оповещения, торопится достать телефон из своего кармана. Краем глаза замечает, от кого оно. А дальше — Юджи отстраняется, с улыбкой на лице спеша ответить. Сукуна, мать его. Снова бесит, кидая фотографию себя обнажённого, прикрывающего непотребства одеялом, под которым Итадори спит, между прочим. Пишет: «Буду спать сегодня здесь, спокойной ночи». А в ответ на колкость учит новому уроку: «Не надо было сбегать после поцелуя в шею».