Уроки соблазнения

Просыпаться в гостиной их с Годжо дома — странно, непривычно, неудобно: тело затекло от мягкости дивана. Дневной свет убивает решительность, из тёмных углов выселяет убеждение, что ночевать у бывшего не такая уж плохая идея. А она из всего — самая ужасная. Дурная заочно, сразу на этапе зарождения в закромах мыслей, потому что наутро кажется — то, которое не рассветом окрашивает небо в вишнёвый, — что не хочется уходить; что все обиды погасли вместе со звёздами, разгоревшись внутри одним огромным слепящим чувством. Светлым чувством. Таким, что весь мир знает, и видит, и ждёт, когда на душе осадки. Воспоминания коварны, беспощадны. Под запретом, но искушают, как перед любым другим «нельзя». И Юджи оказывается таким перед ними слабым. Но ничего страшного. Они — неискоренимая часть его. Сорняки, плетущие узлы вокруг сознания. Твари, которых не вытравишь: грызут, грызут, грызут изнутри, ядом отравляют, пуская в кровь токсины; зудят следами от поцелуев где-то под кожей. Юджи помнит, сколько раз умирал от губ Годжо на этом диване — неисчислимое количество. Помнит, как без конца произносил его имя, неразборчиво шепча слова любви, — всех стен не хватит, чтобы исписать их цифрами, если кому-то вдруг захочется посчитать. Помнит, как горели места его касаний, — от жара его ладоней целый мир мог бы превратиться в пепел. Юджи помнит его. От собственных мыслей хочется кричать, но вряд ли себя услышит — они оглушительнее молотка, бесконечно бьющего по наковальне. В разы громче самолётов, взлетающих по длинной широкой полосе. Мучительнее гудка поездов. Противнее жужжания шершней в абсолютной тишине. Сдавливают виски, но голова болит скорее от алкоголя. От текилы, заедаемой цитрусами. Интересно, те шипучки, которые Сукуна давал от похмелья, напомнят тот вкус? Конечно, напомнят. Его губами на своей шее, только не определить, чьи мягче. Юджи хотелось бы сравнить, провести параллели, убедившись в конце концов, что ничего похожего в этой палитре эмоций Годжо с Сукуной не выводят на его щеках. Совсем разные узоры. Но почему тогда выбирает тот, что смазался слезами? Нет, сознание спутанное, взращивает нечто неправильное в голове. И простуда ментальная больше напоминает проклятие, принявшее облик желания вспомнить первую любовь. Об этом Годжо говорил тогда, не предоставив инструкций, как справиться с безрассудством. Ах да, он ими и не руководствовался. Подняться прямо сейчас и уйти — выход из ситуации. Из тупика, в который загнали воспоминания, как зайца на скользкий лёд — волки. Отцепить ключи и навсегда лишить себя возможности вернуться — риск провалиться под воду, однако захлебнуться лучше, чем дать себя на растерзание. Но так ли плохо быть растерзанным? Юджи не находит оснований считать собственную слабость абсолютным злом. Ему ведь просто на секунду захотелось почувствовать себя любимым. Любимым осязаемо: касаниями по спине и нежными поцелуями. Захотелось почувствовать себя любимым с тем, в чьей любви уверен, чья любовь привычнее и знакома. С тем, с кем себя не стесняется и перед кем нравится быть обнажённым. С кем не надо бояться предательства — самое страшное ведь уже случилось. Нечто глупое вирусится в мозгах намерением пойти в ванную. Не прочь из дома, а ещё несколькими секундами плена в собственных мыслях. И так удивительно — помнить, где что лежит. Юджи узнал бы каждую вещь в этом доме с закрытыми глазами. По памяти изобразил бы на листке все стоящие на полках книги, не допустив ни единой ошибки. Он бы сходу ответил на вопрос, сколько кружек в доме, — семь на кухне и одна с недопитым кофе в спальне. Каждый вечер стремился избавиться от неё, отмывая стенки от коричневых пятен, а утром она появлялась снова. Наверняка Годжо забыл отнести её в раковину и сегодня. Чёрт, даже эти капли, стекающие по телу, напоминают о его касаниях. Так необычно — мечтать о двух разных людях. И перед белым днём снова стыдно: ночью в своих фантазиях был значительно смелее. В эти секунды — кажется, что о Сукуне думать не заслужил. Зато заслуживает Годжо: помышляет о нечестном подстать ему. Вопрос лишь в уподоблении — способен ли предать чужие чувства, пусть и до конца в них не верит. Не хочет даже размышлять об этом. Однако, босыми ступнями перебирая холодные ступеньки до второго этажа, будто бы заранее знает ответ. — Доброе утро, — буднично здоровается Сатору, не отрываясь от ноутбука, что занимает его колени. — Доброе утро, — забирается на кровать, сбрасывая полотенце на пол. Прячется под одеяло. — Работаешь даже в выходной. — Надо кое-что доделать, — отвечает излюбленно, как обычно не посвящая в подробности. — Доделывай, — не настаивает Юджи, начиная злиться на себя ещё больше. — Как себя чувствуешь? — Отвратительно. Годжо откладывает ноутбук. Юджи ложится ему на грудь, не сталкиваясь с попыткой отстраниться или оттолкнуть от себя; сказать, что за такой немалый срок отвыкли друг от друга и Итадори не стоит так быстро ложится в кровать обнажённым. Не стоит обнимать, потому что тоска сильнее чувства вины, и кажется, что через секс можно всё исправить. Годжо может попытаться всё исправить через секс, извиняться языком, губами, поцелуями и пальцами, томным дыханием на ухо и словами восхищения его маленьким Юджи. Может произнести вслух всё, что от него хотят услышать. Может поклясться в вечной любви и положить к ногам Итадори своё сердце, весь мир — вслед за ним. Может одним только взглядом уговорить вернуться. Хотя бы поэтому следовало молча уйти — потому что Сатору правда может всё это. — Снова эта бесячая кружка, — хмыкает Юджи, засматриваясь на всякие мелочи. — Зачем ты приехал, Ю? — серьёзным тоном спрашивает Годжо, пальцами зарываясь в его волосы. Неуверенно, осторожно, словно боится навредить. — Мне с тобой спокойно, — отвечает, прикрывая глаза: обожает, когда он его гладит. — А с ним нет? — С ним в моей душе ураган. Я разве не рассказывал тебе ночью? — Ты лишь обозвал его сукой. — Вот! Разве этого мало? Мало, они оба это знают. Мало для того, чтобы держать друг с другом дистанцию. Много — чтобы хотеть как можно скорее увидеться с Сукуной. Чем дольше без него, тем сильнее хочется оказаться в его объятиях. Лежать вот так же, как сейчас, строя совместные планы хотя бы на выходные. Или обучаться новому уроку «Как искупить вину после встречи с бывшим». — Тогда спрошу по-другому: почему ты здесь, Ю? — намекает на специфичность выбранного места для разговора. — Захотелось проверить, хочу ли я тебя вспомнить, чтобы через пару лет невзначай не предать кого-нибудь. — Мне будет больно. — Ничего, потерпишь. Я же как-то терпел. Начинает целовать его тело. Медленно-медленно поднимается от груди к ключицам, языком ведёт по шее к скуле, губами касаясь каждого сантиметра кожи. Годжо сдавленно выдыхает, покрываясь мурашками. Уязвимым моментально делается, вздрагивая, когда Юджи прикусывает мочку уха. Такому Сукуна не учил вчера ночью. Жаль. За ухмылкой прячет ёбаное отвращение к себе: Итадори совсем не понимает, что делает, ощущая себя слишком слабым. Эпидемия дурных мыслей разносится по голове опарышами, оставляет от мозга, разве что, изгрызенную массу, в которой пульсирует, пульсирует, пульсирует дурацкая необходимость целовать. Как же, чёрт возьми, он скучал по Годжо. Поддаётся страсти, тонет в ней, провалившись под лёд. Захлёбываться и правда не так ужасно, как быть растерзанным. Но нет, нет, не в страсти сердце пылает любовью — на дне неземных голубых глаз, куда затягивает слабость. Сатору сносит башню от злости, от недоступности, хоть и нависает сверху, подмяв под себя Юджи резким движением, — может делать с ним всё, что захочет. Срывает с него одеяло, оказываясь между ног. Обводит глазами тело, следуя по вымышленному маршруту ладонями. Хочет трогать его везде, целовать, ласкать губами, доводить до оргазма пальцами, сцеловывать стоны и прижимать к себе крепко, когда начнёт медленно двигаться в нём. Юджи думает о Гето. Вспоминает его безмятежную улыбку и пустой взгляд, коим он тогда провожал их, выразив притворную радость от встречи. Столкнулись случайно в парке, а после — Сатору с Гето случайно оказались в постели. Юджи представляет себя на месте Гето. Делал ли Годжо с ним то же, что делает сейчас? Целовал ли с такой нежностью в шею, тёрся ли так своим пахом о его пах? Хотел ли его так же сильно? Юджи пытается ненавидеть Гето. Юджи хочет, чтобы Гето умер. Умер так же мучительно, как на клочки разрывалось сердце каждой буквой я-т-е-б-е-и-з-м-е-н-и-л; умер плачем китов, выброшенных на берег; умер сбитым щенком, которого не заметили на дороге; умер потопленным котёнком, едва успевшим появиться на свет. Юджи хочет, чтобы Гето просто не стало. Юджи думает о Сукуне. Вспоминает, как он смотрел на него в клубе, с какой же блядской ухмылкой он на него смотрел; каким растерянным взглядом провожал, когда приехало такси, — Итадори хватило смелости это заметить. Юджи представляет Сукуну на месте Годжо — как он делает с ним что-то настолько постыдное, целуя там, куда, кажется, никогда бы его не подпустил. Представляет, как он впивается пальцами в бёдра, оставляя на них красные следы. Представляет, что это его рот такой горячий; что от его языка зажимает в ладонях простынь. Юджи пытается ненавидеть Годжо. Юджи хочет его забыть, как забывают вещи в вагоне метро взрослые — потерялись, и хуй с ними; как смерть стирает воспоминания о жизни. Хочет забыть, как с ним всегда было хорошо, даже если сейчас приятно не меньше. Хочет расплакаться так же горько, как дождь проливает себя над маленькой рыбацкой деревней. Юджи… …Юджи не хочет вспоминать Годжо. — Нет, стой… — оттягивая его за волосы, просит Итадори. — Не надо. Я не могу так поступать. — Можешь, — убеждает в обратном, — ты ему ничем не обязан. Он об этом не узнает. — Узнает, — подтягивает ноги к груди, накрываясь одеялом. — По глазам, блять, прочтёт. — Зачем он тебе? Взрывается его вопрос в душе ненавистью. Отрезвляет. Вытаскивает из омута блядства, в коем отчего-то выбрал тонуть, поддавшись соблазну скачущих туда-сюда вокруг Годжо мыслей. Итадори зарывается пальцами в свои волосы, сжимается весь, понимая, что проебался. Как же сильно он проебался, когда позволил утру сбить себя с толку и застелить глаза пеленой похороненных чувств. — Ты не имеешь права задавать мне такие вопросы, — проговаривает сквозь зубы, срываясь: — Ты вообще, блять, нихуя не имеешь! Знаешь, о чём я думал, пока ты мне сосал? Как, сука, ты делал так Гето. И это ужасно, Тору. Я не хочу, чтобы Рёмен думал так обо мне. Я никогда не прощу тебе этого! Никогда! Я любил тебя. Как же я тебя, блять, любил… Больше всего на свете. А ты меня предал, и теперь хочешь, чтобы я тоже стал предателем. — Ты прав, — поникнув, отвечает Сатору, — жить, зная, что твоё доверие потеряно навсегда, невыносимо. Я никогда не пожелаю тебе испытывать то же. Мне очень жаль. Гнев сменяется на тупое сострадание, что царапает рёбра изнутри чувством безысходности. В одночасье переворачивается целый мир, расплываясь перед глазами. Соль разъедает раны, но у слёз, однако, нет такой разрушительной силы. Стекают по щекам безболезненно, смывая с лица оставшуюся злость. Юджи паршиво и в то же время никак. Ему тоже жаль, что так получилось. Быть может, он погорячился, и у «никогда не прощу тебя» есть свой испытательный срок. На вакансию гнетущей хуйни в душе и так бессчётное множество претендентов. Что теперь, во главе всего обязательно надо ставить обиду? Ещё чего: загоны по пустякам и патологическая в себе неуверенность такой подлости не потерпят. Максимум — подержат в помощниках ещё год-другой, а потом вышвырнут из Корпорации Душевных Терзаний, объяснив доходчиво, что в лёгких для обиды перестало находиться место. Быть может, Юджи бы и смог смириться с предательством. Это же как состояние аффекта: себя-то вспомнить почти никак. Необратимость последствий — не более неудачной шутки, над которой смеются в знак солидарности. Зачем? Да чтобы не обидеть. Выходит, измена — дань уважения погибшим чувствам? Как будто бы нет, но… разве не поэтому Итадори остался, когда здравый смысл пытался перекричать мысли и умолял уехать? Не поэтому Годжо поддался Гето? Нет, к чёрту. Предательство нельзя оправдывать благими намерениями. Почтить память чувств не несёт в себе той же ценности, какую имеет неловкий смех над глупой шуткой. Всерьёз захотеть переспать с Годжо — самоирония. — Мне тоже жаль, — искренне отвечает Итадори. — Знаешь, Ю, — садится на край кровати рядом, — ты не обязан меня прощать, просто… просто, пожалуйста, не забывай меня. Не вычёркивай из своей жизни. — Не вычеркну, — прижимается к его спине, не давая себе времени на подумать: уверенно проговаривает в ту же секунду. С такой решимостью ещё обычно дают обещания. Итадори, кажется, действительно обещает: — Никогда, Тору, не вычеркну тебя из своей жизни. — Останешься сегодня дома? — спрашивает с надеждой, больше похожей на провокацию: пройдёт ли Юджи проверку или нет, подкрепит ли слова действиями. — Не могу, — не оправдывает чужих ожиданий, но позволяет себе озвучить весьма вескую, неправдоподобную причину, которую Годжо хочет услышать. Сойдёт что угодно, лишь бы не знать, что Итадори спешит к Сукуне, — домашки много делать к парам. А если я не сделаю, Нобаре не у кого будет списывать. — А это кто? — Девчонка, в которую я влюбился. Ну, мне так казалось. «До разговора с Мегуми в клубе, куда меня привёз Сукуна, а сам слился», — напрашивается на язык, но Итадори вовремя прячет его за зубами. И кстати о Мегуми… Кажется, что с ним нужна ещё одна встреча. Такая, как в тот раз: с алкоголем и экспериментами. Главное — обойтись без текилы. Хер знает, к какому ещё безумию она приведёт. А ведь Итадори должен был проснуться в общаге, расслабиться как следует, посраться с Сукуной из-за того, какая он сука, научиться чему-то новому и попытаться снова заагрить его перепиской с Нобарой. Хотя… для такого — никогда не поздно. Пусть всё и пошло немного не по плану. — Отвезёшь меня?

***

Вдыхает пропахший хлоркой воздух, стоя перед дверьми их комнаты, полной грудью. Не понимает, откуда у уборщиков такая любовь к растворению в воде миллиона дезинфицирующих таблеток: так ведь можно и умереть от ожога дыхательных путей. Юджи не то чтобы в этом уверен. Просто волнуется несколько заходить внутрь, начиная думать над всякой ерундой и рисуя в голове сточенным карандашом сценарии глупой смерти по неосторожности. Типа, не повезло, бывает. Поскользнуться на луже из хлорки на полу — всегда риск залить кровью все старания уборщиков напрочь. Хер избавишься от красных пятен: забиваются под кафель, засыхают на стенах, ремонт ещё делать потом. Юджи не хочет доставлять таких неприятностей. Разве что, Сукуне. Ну, не такого, конечно, характера. Чуть в более безобидном амплуа хочет предстать перед ним, не настолько конченого неудачника, что не ест бананы только потому, что их кожура ставит под угрозу жизнь всего человечества и даже животных! О, бедная собачка Дэвида Дэвиса… Нет, стоп, никаких собачек. Юджи нельзя думать о плохом: ещё одного плача его сердце ему не простит. Остановится, предотвратив несанкционированное проведение депрессивного марафона, и всё закончится. А Итадори не хочет, чтобы всё заканчивалось. По крайней мере, пока не узнает, чем там занят Сукуна. Писать кринжовые сценарии, в которых бросает какую-нибудь прикольную фразу, сразу обращая на себя его внимание, тоже довольно занимательно. Правда, испытывает с этим некие сложности. Творческий кризис навеян одной грустной истиной — Юджи нихуя для неожиданного появления не остроумен. «Ай эм бэк, бэйби», — нет, слишком хуёвая пародия на «Терминатора». «Жопу намылил? Потому что я уже прибыл», — отстой. Юджи не практикует рэп и крайне неумел в панчах. «Здарова, братан», — не подходит тоже. Не хватает лишней хромосомы, примерно десяти килограммов мышечной массы, баскетбольного мяча в руках и кожанки, чтобы походить на всех этих крутых парней из американских сериалов. «Алло, Рёмочка, ты сейчас умрёшь. Я чуть не потрахался с бывшим», — да ну фу, блять, нет. Они не лучшие подружки для таких сплетен. «О, ты ещё не съехал?» — звучит как-то слишком грубо, хотя на заметку взять всё же стоит. Эх, тяжела задротская жизнь. Выбирает заходить в свои хикканские покои молча. — О, ебать, здарова, — подрывается с кровати Сукуна. Да, он точно идеален для роли азиатского школьника по обмену. Ещё и куртка эта чёрная. — Привет, — безутешно здоровается Юджи в ответ, — а ты хули одетый такой? — Ждал меня раздетым в своей кровати? — ухмыляется, подходя ближе. — Я вообще тебя тут не ждал, — смущённо отводит взгляд, стремясь увеличить расстояние. — Надеялся, ты съехал. О как, заготовленный вариант пригодился-таки. Только сантиметры почему-то продолжают стремительно терять в численности. Сукуна перехватывает, разворачивает спиной к себе и несильно сжимает плечи, проговаривая задорно: — Не переживай, скоро съеду, — ведёт обратно в коридор, — глазом моргнуть не успеешь. А ведь и правда — не успеет. Каких-то полтора месяца сотрутся из календаря той же пустотой, какая появится перед сомкнутыми веками, на доли секунды застлавшей поле зрения темнотой. А когда глаза окажутся открытыми снова — кровать напротив займёт кто-то другой. Так, нет, спокойно: депрессивный марафон отменился же. — Куда мы? — спрашивает Юджи, ощущая некую неполноценность, когда чужие руки перестают лежать у него на плечах. — Да пошли в магаз сходим, — отвечает Сукуна, закрывая дверь в комнату на ключ, — хотел устроить с тобой вечер фильмов. Давно мы ничего не смотрели вместе. — Ого… — искренне-искренне удивляется, вскидывая брови, — а чё… а как… То, с какой простотой Сукуна говорит всё это, сбивает с толку. Лишает слов, возвращая ненадолго к истокам развития — мычанию по поводу и без. Юджи странно испытывать лёгкость и совсем не ощущать какого-то дискомфорта за случившееся вчера. Урок правильного употребления текилы в их общении будто бы ничего не поменял, и это диссонансит ещё больше. Не то чтобы делают вид, что ничего не было, — уверен, времени это обсудить у них полно, — но и не краснеют друг перед другом. Хотя, смущение Сукуне несвойственно. С чего бы ему краснеть. Сотню раз так делал, наверное. И даже не одну. — …ты всё это время лежал в одежде? — наконец возвращается к нынешней стадии умственного развития Итадори. — Ага, — подтверждает кивком. — Собрался заранее, чтобы ты не успел начать ныть, что не хочешь выходить из дома. — О, поверь, мне ничего не мешает начать ныть сейчас, — вредничает, не до конца осознавая, что они идут выбирать чипсики на вечер. Вместе будут смотреть фильмы. Вдвоём. Не по раздельности. И правда: такого не было давно. Вернее, нет. Такого — никогда. Чтобы с официальным объявлением и чем-то вредным на закуску. Обычно это происходило спонтанно. Начиналось с вопроса Сукуны: «Фильм посоветуешь?» Заканчивалось комментариями Юджи: «Ты видел этот пиздец? Дальше будет ещё пиздецовее. О, а вот этот, кстати, убийца…» — Поной, я с радостью тебя выслушаю, — обгоняет на шаг Рёмен, преграждая дорогу. — Чё с ебалом, Змей Душнилыч? — Я таким родился… — отталкивает его от себя, стараясь не выдавать волнение. — Не-а, малыш. Куда ты там уже вляпался? — С чего ты взял, что я куда-то вляпался? — По глазам, блять, прочитал. Да, так Итадори и сказал Годжо около двух часов назад. «По глазам, блять, прочитает», — даже дословно. Выучил его, что ли, наизусть… В то же время поражается, как Сукуне хватило секунды, чтобы считать с лица Юджи подавленность. В какой момент он это сделал? Когда Итадори успел нихуёво проиграть про себя со сходства Рёмена с американским подростком? Справедливо отметить, что люди, считающие друг друга посредственностью, порой бывают ближе друзей. Сукуне хватает одного вздоха, одного взгляда украдкой и одного неловкого прикосновения к волосам в попытке их поправить, чтобы оценить, как сейчас Юджи: весело, тревожно, страшно, стыдно, плохо, хорошо или никак. Он знает, когда ему хочется побыть одному. Знает, когда ему кто-то нужен рядом. Знает, когда он возбуждён. Знает, когда восхищается мангой или сюжетом фильма, который потом не даст спокойно смотреть своими комментариями. Знает, когда он устал и когда злится на мелочи, недостойные его внимания. Его внимания мало кто и что достойны на самом деле. Только он этого не осознаёт. А ещё Сукуна знает, когда ему больно. Овладел этим навыком год назад, когда Юджи расстался с каким-то пидарасом, заставившем его захлёбываться слезами по ночам целый месяц. Хотя, пожалуй, Рёмен изучил все цвета в палитре чужих эмоций год назад. Поневоле. Тупо потому, что в рот ебал жить с нюней. Старался сделать ему лучше. Достарался, блять. Достарался до того, что сейчас пиздецки за него переживает. И заподазривает кое-что: какого хуя у Юджи такое лицо, словно его снова бывший обидел? — Куда ты ездил? — пытается узнать ненавязчиво Сукуна, начиная напрягаться. — Домой, — имеет неосторожность ответить правдой Итадори. — К кому домой? — К себе домой. Чё ты доебался вообще? — К себе домой ты последний раз ездил, когда был в отношениях. Не помню, чтобы за последний год ты навещал родителей. «Я домой» — всегда значило, что ты едешь к бывшему. Поэтому повторюсь: к кому домой ты ездил, Юджи? Напирает из неопределимых для себя соображений: что-то, похожее на ревность, начинает охватывать сердце пламенем, заставляя всё внутри гореть. Сукуна прекрасно знает, на что способны бывшие. Судит по себе. Как бывший — он был ещё тем пидарасом. Отрывался на втором партнёре за боль, подаренную ему в первых отношениях. Мучил, изводил, но по итогу остался самым лучшим. Сукуна всегда лучший во всём. — Если я скажу, что в этом доме два собственника, я и бывший, ты прекратишь свой допрос? — не видя смысла врать, произносит Итадори. Какая разница, если Рёмен и так рано или поздно это узнал бы. — Я заебу тебя ещё больше, — включает собственника парень. — Тогда давай представим, что я ездил в абстрактный дом, ночевал на абстрактном диване в абстрактной гостиной, потом выпил абстрактный кофе и вернулся в общагу? — Ага, а абстрактный бывший настолько абстрактный, что его даже в абстрактном доме не было. И глаза у тебя заплаканные тоже абстрактно. И вообще, какого хуя ты ездил к бывшему? — В абстрактный дом, Рёмен. Не к бывшему. Да, это охуеть как меняет восприятие его слов! Аж затягивается электронкой, едва успевают оказаться у выхода. Комендант что-то там фыркает на фоне воображаемой образовательной передачи «Пять отличительных черт ублюдка от человека». Мешает мыслям вести эфир, в котором самой первой выступает неадекватная реакция на хуйню, транслируемую по всем внутренним невротически-информационным каналам: сам себе надумал там что-то, сам с этого загнался. Одно совпадение из пяти. Есть ли смысл дожидаться следующего пункта? — Вы ебались? Рано прерываться на рекламу. «Пытаетесь сделать кого-то обязанным себе». — Нет. — Не верю. «Приписываете другим ваши хуёвые качества». — Когда ты приехал хуй пойми откуда с засосами и сказал, что ни с кем не ебался, я тебе поверил. Так что иди нахуй вообще. «Технические неполадки. Здравый смысл взломал вашу программу». Справедливо вообще-то. Сукуна моментально приходит в себя, переставая играть в бинго. Останавливается вовремя, откашливая чувство вины, что комом встало в горле. Нет, больше никогда не позволит себе откатиться назад до заводских настроек. Не для этого себя перенастраивал. — Что он сделал? — возвращает своему голосу спокойный тон. Тяжело даётся: Итадори ведь вернулся с болью на душе. — Трахнулся с бывшим, — сухо бросает, пиная камушек, застрявший между плиткой. — Я вообще-то про другое, — имеет в виду события последних пары часов. — А, ну, — задумывается на секунду, — трахнулся с бывшим. Юджи таить и нечего будто. Оправдаться несхожестью характеров мог бы, но нахуя и зачем — главное. Пусть Сукуна вообще спасибо скажет: ныть никто здесь не собирается. Винить Годжо неправильно. Себя — ещё нецелесообразнее. Гето — ну уёбок, да, чего ещё скажешь. Случилось и случилось. Тоже такое, увы, бывает. — Ну и долбаёб, — кратко резюмирует Сукуна, потирая нос. Пиздецовая на самом деле ситуация. Сам в такой был. — Как у него вообще на кого-то после тебя встало. — Это комплимент? — отвлекается от своих мыслей на чувство кринжа, вынуждающее окинуть взглядом территорию корпуса. Неприкольно, если кто-то идёт сзади и всё слышит. — Да. У меня вот уже ни на кого, кроме тебя, не встаёт, — дразнит специально: нравится его реакция на подобные фразочки. — Импотент. А вот на такое можно и обидеться. Но лучше — подыграть. Стереть эту обиду на весь мир с лица Юджи. Заставить думать о себе, хотя уверен: он и так думает. Знает, что наводил свои порядки в тяжёлой после текилы голове, даже когда его целовали чужие губы. Сукуна, кажется, всё знает об их с Годжо встрече. Итадори не стоило давать ему изучать свою эмоциональную палитру. — Ладно, мне надо кое в чём признаться… Снова преграждает дорогу. Выжидает ровно до того момента, пока напряжение между ними не взойдёт внизу живота острыми шипами, начав насаживать на самый край бабочек крыльями. Волнительно. Юджи изводится весь, снова включая свою хуёвую фантазию, чтобы развить полноценно этот сюжет. В чём же сейчас Сукуна признается… «Я всегда любил тебя», — пусть останется для сопливых фильмов. «Хочу позвать тебя на выпускной. Мы оба станем королями бала, а потом я забью очко в твою корзину», — ой, фу, опять эти баскетболисты… «Я люблю Саске», — да, пожалуй, неплохой вариант. «…я хочу тебе отдаться. Будешь мне всю жизнь ты улыбаться, и твои мечты начнут сбываться», — ну какая же хуета. Из Сукуны рэпер вышел ещё хуже. Итадори словно так близок к разгадке… — …Юджи, — смотря в глаза неотрывно, снова делает небольшую паузу. Жаль, не становится, блять, навсегда немым. — Мой хуй действительно едва выстрелит ещё один раз. Ему осталось недолго. Нам срочно необходимо пополнить список сексов, осуществлённых в истории человечества. Не дай ему зря обвиснуть. — Надеюсь, он отвалится, — бесчувственно отзывается парень, толкая подальше от себя в грудь. — Это чё, урок хуёвых подкатов? — Не, это не урок. Сегодня давай без уроков. Сегодня объявляю нейтралитет. — Ты что? Даже фильм меня не научишь правильно смотреть? — Научу, когда ты будешь настроен на свою девчонку. А пока нет. Девушки бывших всегда чувствуют. Облом. Но не обидно. Если Сукуна хочет рассматривать их общение в рамках уроков, то так тому и быть. К тому же прав он. Перенимать опыт соблазнения лучше, когда кожа перестанет зудеть от касаний Сатору.