Уроки соблазнения

Один, два, три, четыре… сколько уже дней Сукуна думает о том, что Юджи ездил к бывшему? Пять, шесть… шесть, да, точно шесть, с прошлого воскресения. Трата времени — ни в коем случае не бездарная. Это, мать его, самый что ни на есть талант. Великое мастерство. Несравненная гениальность. Превзошёл своего учителя: даже Итадори не настолько зацикливается на всякой хуйне. Как там это в психологии называется? Гиперфиксация? Ну нет, не настолько же. На фоне всего эта незначительная подробность — микроскопическая песчинка, едва различимая при тысячекратном увеличении. Она ничто, как плод разыгравшейся фантазии: существует только у него в голове; щекочет мозг прорвавшимся корешком, готовящимся закрепиться в сознании — в богатой хуёвыми мыслями почве. Не стоило сеять в ней эти семена, не пришлось бы сейчас пожинать грёбаное… огорчение? Сукуна в самом деле всё это время с воскресенья испытывает огорчение? Не может быть. Однако бардак в башке, состоящий из разбросанных небрежно по всей черепной коробке мыслей, утверждает обратное. Может. Может ещё как. Бесит, блять, что какой-то мудак смел касаться Юджи. И дело вовсе не в том, что это, очевидно, было обоюдным желанием. Сукуна даже готов поклясться: Итадори сам стал инициатором. Причину негодования озвучивать стыдно. Какой позор — признаваться себе, что не хочет делить его ни с кем. Безрассудное собственничество. Глупое, невыносимое. Не безобидное, как никчёмная ревность, а эти понятия он разграничивает. Для него они — совсем разные по разрушительности чувства. Ревность — так, нечто лайтовое, появляющееся в душе из-за страха, что с кем-то другим может быть интереснее, чем с ним. Сукуна вовремя вспомнил, что для этого слишком уверен в себе. Но собственничество… Собственничество не перекрывается никакими внутренними качествами. Как флеш-рояль: непобедимая комбинация, только вместо карт — одномастное стремление обладать, и плевать, как сильно ты любишь себя. Самоценность в данном случае проявляется в умении контролировать ситуацию. И победа — когда ему нахуй не сдалось проводить время с кем-то другим. Рецидив деструктива. Пока Юджи пытался расположить к себе девчонку — оставался спокоен, опасаться было нечего. Но вот эта поездка к бывшему… Чёрт возьми, Сукуна слишком увлёкся причинно-следственной связью. Аж от самого себя противно. Время перестать зацикливаться на всякой ерунде — подходящее. В конце концов, по себе людей не судят, хоть каждый так или иначе судит по себе. Поэтому Сукуна и боится: вдруг Итадори на самом деле наивным придурком лишь прикидывается, и за всем этим стоит куда большая грязь, чем можно себе представить. Такое принять будет даже проще. Вот бы Юджи действительно только прикидывался недотрогой. Жаль, показывает себя настоящего, не строя из себя хуй пойми кого и оставаясь честным, в первую очередь, с собой. Как будто есть кому-то дело до искренности… А ведь правда есть. Сукуну же он зацепил именно этим: Юджи сильнее морально. Бессмысленная череда попыток винить то ли себя за неправильный выбор, то ли судьбу за её проказы. Сердце Сукуны за всю жизнь было открыто лишь одному человеку, но взаимности он так и не получил. Лез из кожи вон, пытаясь заслужить любовь, бросал ради него всё, из раза в раз ставя его интересы выше своих, терпел, позволяя собой пользоваться. Унижался. Оббивал костяшки о холодные стены и лица каждого, кто имел неосторожность подступиться к его любви. Ругался. Хавал измены. Скандалил. Напивался до ёбаной белой горячки. Разрушал себя ради него, но, отдав всё, так и остался нелюбимым. Дважды в одну реку войти нельзя. Иронично то, что и утонуть в ком-то во второй раз невозможно. Как бы ни пытался, так и не смог полюбить того, кто дарил Сукуне всего себя. Жертвенно, неромантично, некрасиво и отчаянно. Но нежно, по-настоящему, всем сердцем. С ним любовь он познал. В том её прекрасном проявлении, в коем нуждался когда-то сам, только «сегодня» дней минувших располагало к обесцениванию. Чувства казались мусором, который, пыша огнём до небес, отравляет запахом горелых шин воздух. Сукуна дотлевал в нём же, считая себя самым бесполезным барахлом, от которого долго не решались избавиться, но, подгадав удачный момент, разломали на части и выбросили. Больше он не подпускал к себе никого. Не делил постель ни с одним, кого там придумал Юджи. Сукуна не настолько примитивен. Зато опрометчив: к себе подпускать никого не имеет смысла лишь в том случае, когда сам пытаешься быть ближе. Правда влюбился, как бы ни ненавидел это чёртово чувство. И «сегодня» дней настоящих располагает ценить. Вот почему, блять, ломает. Сукуна словно нашёл своё. Своё, которое намерен заполучить всеми силами. Он хочет Итадори всего без остатка. Без каких-либо переменных, условностей и прочих слагаемых. Такого, какой он есть: душного, неловкого, вредного, выводящего из себя по щелчку пальцев, вечно сомневающегося во всём, ворчащего без повода, ругающегося на неудачи, рассуждающего о вещах, которые едва ли ещё хоть кому-нибудь интересны; саркастичного, наивного, сломленного, но поразительно сильного. Удивительного. Если бы только Итадори знал, насколько он удивителен… А он не знает, и это тоже злит. Не понимает, что заслуживает целого мира, когда целый мир не заслуживает его. А может, это Сукуна преувеличивает: случайно разглядел в Юджи то, чего никогда не хотел замечать в других. Даже когда любил первый раз, такого в другом человеке не видел. Ничего не видел, кроме собственных страданий, которые продолжал подпитывать в новых отношениях. Разойтись по-человечески не удалось, да и не то чтобы Сукуна умеет прощаться, как благодарный за всё партнёр. Не врал ведь, когда говорил, что ни на кого, кроме Юджи, не встаёт. Тоже, в общем-то, предпринимал попытку трахнуться с бывшим, но от его губ на своей шее стало противно. Хотел снять напряжение и убедиться, что остаётся всё такой же потреблядью, но себя обмануть не получилось. Океан бездумной похоти высох, превратившись в море состраданий. Вспомнил вдруг, каково было ему, когда им пользовались. Не смог поступить так с человеком, который всё ещё его любит. Не смог поступить нечестно с Юджи после всех сказанных ему слов. Море обмельчало до реки раскаяния. Сукуна впервые за столько месяцев извинился. Сказал всё, что сам хотел бы услышать от первой любви. Река стала обычной бензиновой лужей, переливающейся разными оттенками тоски и грусти. Каким бы равнодушным самому себе ни казался, считывать упрёк в чужих словах было тяжело. «Почему ты такой?» Сукуна сам бы хотел знать почему. Лужа иссохла на солнце до капли. Капли хорошего, что действительно осталось в нём. Потешило самолюбие — что для кого-то она являлась целым океаном. До излишней драмы не доводили, нет. Человек, которого он так и не смог полюбить, для разыгрывания сопливых сцен несколько чёрствый. Зато в ломании комедии равных ему нет: отчего-то верил, что с ним Сукуна станет другим. Столько материала для стендапа пропало даром. Выступление с номером «Как превратить ублюдка в человека» однозначно бы выстрелило. Уверенно потеснило бы эфир про отличительные черты. После триумфа здравого смысла, кстати, обнаружилось четвёртое совпадение. «Задумываетесь лишь о собственном комфорте. Интересы других для вас не имеют никакого значения». И пятое следом — «Вы бессердечны и безжалостны. Пожалуйста, задумайтесь, если хотя бы одна черта совпала». О таком, однако, задумываться не прельщает. Хватит с Сукуны всех этих сборов урожая. Гораздо приятнее переживать из-за отвратительной погоды. Ветер, дождь и наледь повсюду предвещают скорое наступление весны. Следующая остановка — тепло, март, диплом, выпуск. Конечная, если быть точнее. В полноценной взрослой жизни будет не до веселья. Не весело и без Юджи, который после пар отправился развозить еду. Последние пять дней пропадает на доставке, преисполнившись идеей заработать на новый ноутбук. И если до этого Сукуна терпеливо дожидался его в общаге, то сейчас, морщась от вида противно срывающихся с неба капель, он отчего-то начинает беспокоиться за чужое здоровье: ноги у Итадори наверняка промокли. А так как великодушия сегодня хоть отбавляй, то и номер его набирает с особым энтузиазмом. Никакой Рёмен не ублюдок — ублюдки не задаются вопросом о чужом комфорте. — Ты где? — спрашивает он, когда Юджи поднимает трубку. Не здоровается. Зачем, типа, если виделись утром и пару раз в универе. — Работаю, — устало отвечает парень, бредя вдоль шумной дороги. — Да знаю я, что ты работаешь. Сейчас где ты? — формулирует более конкретно. — В какой-то жопе, — информирует очень точно Итадори, — вообще в душе не ебу, где я. Ищу вход в частный сектор. — Замёрз? — Не, мне заебись. Ветер в харю, я хуярю. На характере чисто. Сукуна трёт переносицу, садясь на край его кровати. Общаться на расстоянии — уровень повышенной сложности, ведь за эти провокации Юджи не может поплатиться укусом в шею, а уговаривать Рёмен не привык. Бесит, что сосед по комнате снова его дразнит. — И чё, тебе правда ок хуярить по дождю? — спрашивает Сукуна, бросая попытки в заботу. Плохо выходит делать это на словах. Сказать, что хочет приехать, не может: выше его сил. — Я курьер, а значит, терпила, — с гордостью отвечает Юджи, шмыгая носом. — Ну терпи, раз терпила, — усмехается в трубку, затягиваясь электронкой. Начинает нервничать, что всё идёт не по его сценарию. — Терпеть будет проще, если ты привезёшь мне зонтик. Сукуна едва не давится паром с дынно-виноградным вкусом, выпуская его через нос. С той же лёгкостью, с какой Итадори усложняет, он умеет и упрощать всё в разы. Никак не разобрать, кто кого во всей этой странно работающей системе по итогу приручает; чью шею поводок сдавливает сильнее. Однако в одном можно быть уверенным: если позволять Юджи вить из себя верёвки, то она стянется у Сукуны на шее. — Ага, ещё чего? — фыркает он в ответ, пытаясь не заводиться. — Банановый латте, — отвечает Итадори без раздумий, будто именно такую реакцию и ожидал получить. — Это всё? — уточняет на всякий случай, чтобы не заканчивать так быстро разговор. Он ещё не успел стать в нём победителем. — Да. Всё, короче, прощаемся. У меня рука замёрзла. Сбрасывает звонок. Сукуна со злости впечатывает телефон в подушку. Дышит жадно, прерывисто — эта верёвка уже стянулась на его шее. Но ничего. Вечером будет задыхаться Итадори. Достаточно перерыва: пора возобновлять уроки.

***

Небо больше походит на серое одеяло, уныло нависающее над суетящимися людьми. Низкие тучи — одна безоттеночная масса. Литры воды проливаются над жилыми районами, магазинами, торговыми центрами. Итадори поправляет капюшон, морщась, когда капли стремятся разбиться о лицо с порывами ветра. Соревнуются с мурашками: кто доставит больше дискомфорта. Победитель очевиден. Себе больше дискомфорта доставит сам Юджи. Эмоциональный селфхарм — нравится причинять себе боль мыслями. Или не селфхарм это, а обычная разновидность мазохизма. Или конечная стадия нелюбви к себе — перечислять собственные недостатки, выстраивая их в алфавитном порядке. А — агрессивный. Б — бестолковый. В — высокомерный, если дело касается отстаивания собственных границ: себя унижать может только он сам. Сукуна пошёл нахуй со своими советами, к ним очень хочется прислушиваться. Г — гордый. Опять-таки, по целому ряду причин, среди которых главная — человек с кринжовыми татуировками и вечно самодовольным выражением лица. Д — дебил, блять, раз влюбился в кого-то, чьё самое бесячее качество начинается на букву «с». Нет, там целое тройное «с». ССС — Сучий сын собаки. А ещё д — доверчивый слишком и душный. Н — наивный, никому не нужный, наглый, нетерпеливый, нудный, неинтересный, невообразимо тупой, раз решает перейти сразу к другой букве, не желая разбираться с теми, что следуют до. И после — тоже. Величать себя хозяином медной горы комплексов всё же иногда бывает грустно. Итадори безутешно потирает нос ледяными пальцами. Нарочно покидает стены своей маленькой задротской обители, чтобы было, чем дышать. Парфюмом Сукуны пропитались вся одежда, обои, постельное бельё. Даже воздух коридоров общаги и универа, в которых постоянно оборачивается, надеясь увидеть его позади себя. Нет, у Юджи просто поехала крыша. Осознание чувств — процесс нихуя не приятный. Кровоточит что-то будто внутри, мешая спать, есть, учиться, общаться с людьми — да всему мешает, если так задуматься. Снова вспоминает слова Сукуны: думать у Юджи действительно получается плохо. Лучше бы учил, как правильно, чем пиздел почём зря. Лучше бы вообще в жизни Юджи не появлялся, чем так безответственно заставлял в себя влюбляться. Как же хочется его ненавидеть… Но вместо этого ждёт, когда же он наконец приедет: скинул ему своё местоположение сорок минут назад. За это время мог бы взять новый заказ. Но нет, мёрзнет, догадываясь спрятаться под козырьком продуктового магазина. Тоскливо. Загоняется, зачем Сукуна на самом деле звонил: беспокоился или так, нечего было делать. С воскресенья явно что-то поменялось. Рёмен стал более… активен, несдержан, без каких-либо моральных подготовок оставляя укусы в тех местах, где его губ не должно быть априори. Они ведь потом долго саднили жаждой большего. Однако, добиваясь уязвимости Итадори и того, что он совсем не против зайти чуточку дальше, Сукуна отстранялся, воздерживаясь от объяснений. Возвращался к своим делам, не смея прикасаться к Юджи до следующего утра. Даже на провокации его не вёлся, когда парень старался привлечь внимание. Вообще, наверное, стоит сейчас напрячься. Накрутить себя, что он не приедет, но через семь минут — Юджи дал ему ещё десять, прежде чем отправиться брать новый заказ, — машина Сукуны останавливается у магазина. Подобие облегчения обваливается с груди к низу живота. Дышать наконец становится легче. — Долго будешь стоять? — открывая дверцу, недовольным тоном выкрикивает Рёмен, стараясь быть громче дождя. Итадори, натягивая капюшон, подходит к машине со стороны водителя. — Я думал, ты мне великодушно подашь зонтик с кофе, — проговаривает, недовольный тем, что снова приходится стоять под дождём. — Я привёз тебе себя, — отзывается Сукуна, — поехали, куда тебе там надо? — Я не просил тебя привозить себя, — отпирается, сжимая ключи в кармане куртки. Ни в коем случае нельзя садиться к нему в машину. — Ты прикалываешься? — Почему хоть? — Погода хуйня. Как ты собрался дальше работать? — Как работал до этого. Юджи в недоумении разводит руками. Замечание про погоду кажется неуместным и недостаточно убедительным для того, чтобы принять его к сведению. Всё равно, что там капает, льётся или сыпется с неба, если риск оправдывает средства. А в данном случае заболеть — не так страшно, как быть друг к другу близко. — Ладно, — поджимает губы Рёмен, забирая с пассажирского сидения кофе с зонтом и протягивая их Юджи, — чудесного вечера. — Спасибо, — простодушно отвечает парень, отходя от машины. Стоило попросить Сукуну захватить ещё и перчатки: руки правда сильно мёрзнут, стаканчик с горячим латте положение не спасает. Хотя, под зонтом идти гораздо приятнее, и в лицо ничего не летит, не считая ветра, что щиплет глаза до слёз. Верно, вся вина на погоде, никакое осознание собственной никчёмности не имеет к этому никакого отношения. Главное — не оборачиваться и не салютовать с самодовольной ухмылкой. Главное — не смотреть назад в надежде его увидеть. Главное… …не вздрагивать, когда чужие пальцы касаются руки, забирая себе зонтик. Чёрт возьми… — У тебя резко машина перестала заводиться? — выпрямляясь, произносит Юджи сквозь зубы. — Типа того, — прижимаясь своим плечом к его плечу, чтобы уберечь от дождя и себя, проговаривает безучастно Рёмен. — Нахуя ты вообще за мной пошёл? — Ты хотел, чтобы я пошёл за тобой. — Какой же ты сказочник. Юджи закатывает глаза. Делает глоток кофе, надеясь оправдать покраснение щёк попаданием внутрь чего-то горячего. Обезопашивает себя на будущее: вдруг Сукуна хотя бы сделает вид, что поверил в эту глупость. — Не отрицай, отрицала, — опережает мысли, попадая в тайминг так чётко, будто мог слышать, о чём парень думал секунду назад. — Теперь ещё и отрицала… — понуро опускает плечи Итадори, смотря себе под ноги. — Ага. Задрот, душнила и отрицала, — кивает Рёмен. — Можно я пошлю тебя нахуй, а ты притворишься, что я не посылал тебя до этого? — Попробуй. — Подожди… в чём дело? — Дело в том, Юджи… — делает паузу, тяжело вздыхая, — что в тебе нет моего хуя. Надо срочно с этим что-то сделать. Ну конечно. Чего ещё следовало ожидать от его покладистости. Юджи пихает Сукуну в плечо, делая выбор в пользу молчания: кто знает, до чего они тут договорятся, если продолжат развивать тему хуёв и хуёвых местонахождений. Лучше поговорить о чём-нибудь другом, только на ум ничего не приходит. Совсем в башке пусто.

***

Отсутствие мыслей компенсирует обилие людей в метро. По подсчётам Юджи их тут шесть тысяч. С огромным преувеличением, конечно, как в новостях какого-нибудь фильма, в котором обязательно перечисляют последствия катастрофы невообразимого масштаба. Одна из них — абсолютно точно происходит сейчас. Пострадавших, правда, мало. Вернее, всего один. Уникальный в своём роде: переживает одновременно и землетрясение — сердце прыгает туда-сюда, то и дело больно ударяясь о рёбра, и потоп — тонет в глазах Сукуны, всё никак не оказываясь на дне, и аномальную жару — горит от смущения всё тело. Может, об этом тоже снимут фильм? Документальный желательно. Пусть покажут, чем грозит длительное нахождение друг напротив друга с пустой термосумкой посередине.  Вот бы уменьшиться до крошечных размеров и спрятаться в неё. Попытаться задохнуться от недостатка воздуха, а после разочарованно выбраться и забыть, как думал, думал и думал о чём-то таком, что только в самом ужасном — волшебном — сне способно присниться. Итадори бы тогда вообще спать перестал: Сукуна в его фантазиях гораздо убедительнее, чем каким обещал быть, начав преподавать эти свои дурацкие уроки. А если бы всё, что Юджи желал во сне, непременно сбывалось… Ну уж нет. Ни в коем случае нельзя разгонять это дальше — вдруг у какого-нибудь извращенца однажды появится возможность взять его сны напрокат и крутить их, как кассету на видеомагнитофоне. Что вот потом делать? Становиться объектом изучения доктора медицинских наук на кафедре хорнилогии?  До нужной станции ещё сорок минут. Юджи предполагает это навскидку, споря с самим собой, войдёт ли фактическое время в погрешность плюс-минус пять. Начинает считать секунды, загибая пальцы, чтобы не сбиться, и вскоре понимает, что что-то идёт не так.  Он не помнит, какое число идёт после пятнадцати.  «Ты помнишь?» — хочется спросить у Сукуны. Однако загибать четвёртый палец после очередной безуспешной попытки правильно посчитать — не так зашкварно. Выглядеть глупым в его глазах, в которых всё ещё тонет,— кто-нибудь, киньте уже спасательный круг, — гораздо хуже. Этакая, своего рода, иерархия стыда. Недооценённый гений: столько вкладов в науку мог сделать всего за один вечер.  Максимум, на что оказывается способен, — расстегнуть молнию куртки и приспустить на шее шарф. Посмотреть на их отражение в стекле, кричащем не прислоняться. Вспомнить слова Рёмена и мысленно с ними согласиться — они действительно неплохо смотрятся вместе. Как два брата, как самая безобразная клякса на скомканном полотне инцеста, как старший и младший… Господи, какого хрена Юджи заводит мысль, что они с Сукуной были бы очень хулиганистыми кузенами. Двоюродные шалуны. Спермоядерный реактор и гриб-посасикамнек.  Нет, ну это уму непостижимо: как же в вагоне душно. Интересно, у кого-нибудь ещё едет крыша, или Итадори единственный, у кого плавятся мозги?  — Рёмен, — коротко вздыхает парень, переводя взгляд на причину грёбаной тахикардии, — ты можешь на меня не пялиться?  — Не могу, — отвечает с хитрым прищуром Сукуна, — ебучка у тебя уж больно красивая.  — Это у тебя ебучка, — скрещивает руки на груди, тут же об этом жалея: так ещё жарче становится, — что это за слово вообще? — Если бы я сказал, что у тебя до опизденения красивое лицо и я готов сдохнуть ради того, чтобы на него кончить, ты бы не оценил мои комплименты.  Шумно, однако, в метро. Уши без конца закладывает… Даже поначалу кажется, что мозг неправильно обрабатывает чужие слова — переводит их в какую-то странную форму. Нет, бесформенное это что-то: ни объёма не имеет, ни чёткого контура. Оседает плёнкой на сознании, больше напоминая непроницаемый целлофан. В попытках спастись трепыхаются под ним глупые мысли. О Годжо, например. О его всякий раз тупых подкатах и нежности через край; обожании тела Юджи, любви к тому, что сидит у него глубоко под кожей и чешется изнутри; об увлечённом разговорами о вселенной выражении лица…  А потом вдруг Итадори понимает, что нихуя мозг с обработкой не запаздывает. Сукуна действительно только что выдал базу.  — Ясен хуй, не оценил бы, — морща в отвращении нос, произносит Юджи. — А ты бы вообще тогда жил вечно. Никогда бы не сдох.  Снова пытается играть в равнодушного. Это выглядит так мило, что аж мышцы внизу живота сводит от злости. Сукуна стискивает зубы, надеясь подавить смешок, но вместо ухмылки — оскал, хитрый-хитрый и хищный: Юджи самый отчаянный отрицала, нашедшийся под завалами обрушившихся надежд на ослепительно-яркое будущее с человеком, которого когда-то безмерно любил.  «Вот бы стать для него тем, в ком он никогда не разочаруется», — мелькает в перегруженной голове. Прячется за страхами и сомнениями побольше, не позволяя себя выследить и искоренить. Позже обнаруживается в отделе фантазий, куда пробирается без очереди каждый раз, когда Сукуне удаётся стать причиной блядского румянца на щеках и этой смущённой улыбки. Проклятье… Чума! Холера! Как же раньше им удавалось оставаться друг для друга посредственностью? В какой момент ничего не значащий флирт превратился во взаимное желание быть вместе?  Хотя, насчёт взаимного — Сукуна всё же погорячился. Или обжёгся наоборот о пылкий нрав Итадори, и теперь любого другого даже взглядом удостоить брезгует: противно. А ещё лицемерно, раз прячет неприязнь за широкой улыбкой. Только для остальных это не высокомерие — природное обаяние. Очаровать способен кого угодно, но получить то, чего хочет, выходит не всегда. Как показала практика, от любимого потому делается зависим.  Быть одержимым Итадори в планы не вписывается. Сукуна считает себя достойным нормальных отношений. Юджи — считает достойным запредельного счастья с собой. Всё человечество поставил бы перед ним на колени; бросил бы к его ногам головы всех, кто смел его обидеть; воздвиг бы себе трон на горе из трупов… Ну уж нет. Они же не в какой-нибудь манге. Но если бы были в манге, Сукуна бы точно Юджи овладел.  — Бесишь меня, — скупо проговаривает Рёмен, наконец отводя взгляд. Рассматривает рекламные объявления на станции, пока вагон забивается новыми пассажирами.  По неволе приходится быть друг к другу ещё ближе. Люди пихают со всех сторон, стараясь занять место, вышибают всё желание взять ещё парочку заказов, убеждая ограничиться одним, последним на сегодня.  Прижимаясь к груди Сукуны, Итадори шлёт работу ко всем чертям: устал уже от него бегать.  — Я тебе правда нравлюсь, или ты просто хочешь меня трахнуть? — спрашивает он на ухо, улыбаясь мысли, что в такой давке вряд ли кто-то обратит на них внимание.  — Правда нравишься, — отвечает Рёмен, пробираясь под его куртку к спине. Притягивает к себе плотнее, — настолько сильно, насколько я хочу тебя трахнуть. Пусть и убого, зато честно. Итадори привык, что Сукуна никогда не подбирает слова. Вот зачем не дал подохнуть мыслям о Годжо — чтобы было, с чем сравнить. Разумеется, Сатору в своих желаниях тоже не сдерживался, только озвучивал их не так резко, не так оглушительно, не так… Не так грязно в конце концов.  Верно: Годжо никогда напрямую не говорил, как сильно хочет Итадори. Он это выражал далеко не словами. Они были ему не нужны.  А в ситуации с Сукуной — полагать, что на деле он хуй простой, поезд скоростной, как-то опрометчиво. Если только от одних его слов становится тесно в штанах, то чего можно ожидать от действий? Правильно, ничего. Итадори следует смять этот списочек проецируемых на Рёмена кинков и фетишей и сжечь в огне ненависти к себе нахуй: думать о мерзком помогает не возбуждаться. Из мерзкого — только он сам. А ещё касания Сукуны, но ощущения от них Юджи давно поместил в чёрный список.  Предательски испытывает их сейчас — дрожь и добрую волю опуститься на колени, чтобы ему отсосать. Повезло, что рецидив случается не в общаге.  — Это ты меня бесишь, — сдавленно произносит Итадори, отталкивая его от себя.  «Если сделать проекцию взглядов на плоскости, то можно понять, что они пересекаются в тот момент, когда направлены в сторону друг друга». Неловко разворачивается к Рёмену спиной, извиняясь, когда задевает плечом тучную женщину. Смотреть на затылок какого-то мужчины, что в паре сантиметров от его лица, гораздо приятнее, чем отчаянно пытаться выжить вдобавок ко всему и в математической катастрофе. На сегодня потрясений уже достаточно… …было бы, если бы на долю секунды не выбросил ебучего Сукуну из головы.  Потеря бдительности стоит нервов, грозит потерей рассудка — нейроны от таких мувов гарантировано перестанут образовывать серое вещество. Грёбаные люди должны поплатиться за то, что превратили вагон в консервную банку, но единственный, кто платится за решение поехать на метро, — Юджи. Прогадал, когда подумал, что из всех возможных вариантов — здесь находиться с Сукуной безопаснее всего.  Его ладони, мягко скользящие по обнажённой коже под футболкой, убеждают в обратном: Итадори непростительно ошибся, сделав поводом для встречи просьбу привезти зонт.  Сукуна оглаживает бока, стремясь опуститься ниже. Юджи, вздрагивая, сдавливает его запястье, беззвучно прося остановиться. Маловато убеждения в этом жалком подобии протеста. Сукуну это не останавливает. Наоборот, раззадоривает ещё больше, отзываясь болью в лопатках, — заламывает его руку, прижимая её тыльной стороной ладони к ягодицам.  Хочется зарычать с наполненным осуждения криком, сказать в утвердительной форме, что Рёмен охуел, привлечь внимание стоящих рядом пассажиров — вдруг спасение получится сыскать в них, — однако лёгкие сдавливает до хрипа, и с губ срывается жалобный, заглушенный стуком колёс о рельсы стон.  Сукуна ведь обещал, что задыхаться будет Итадори.  Но ему мало. Нужно ещё. Ещё больше неловкости, больше смущения, больше…  Большего между ними нужно ещё. Да так, чтобы охерительно ярко горел на щеках румянец; чтобы мышцы сводило от осознания того, насколько далеко может зайти Сукуна; чтобы голова кругом шла от беспорядочных мыслей.  Жаль, не может видеть его лица. Зато охуенно чувствует, как Итадори напрягается, когда он вжимается пахом к его раскрытой ладони и не позволяет ему вырваться. Держит крепко, едва сдерживаясь, чтобы пальцами свободной руки не сдавить ему горло, притянув к себе ещё ближе.  — Пиздец ты уёбок, — шепчет Юджи, заведомо зная, что Сукуна его не слышит.  С удовольствием озвучил бы это ему на ухо — чтоб наверняка. Чувствовать, как его член твердеет, выёбывает до мурашек. Это… отвратительно, мерзко, неприятно, противно. Это ужасно…  …ужасно возбуждает. А бездействовать в такой момент — грех. Жаль, не смертный. Обхватывает его и начинает поступательно гладить. За такое точно будет гореть в аду, пускай и отсрочено. Но лишаться единственной возможности касаться Рёмена снизу не хочется. Не то чтобы у Итадори есть выбор. Это факт через принуждение.  Как после такого смотреть ему в глаза — вопрос стоит острый. Очевидный ответ: с презрением, с ненавистью, с неприязнью — на выбор. Можно со всем и сразу, если суметь смешать все оттенки пренебрежения в одной палитре. Но Итадори не сумеет, сколько бы ни пытался. Ни разу за последний год не посмотрел на Рёмена с искренним осуждением. Обиду за этим таил — бывало, но втайне всегда восхищался им.  Блядство.  Темнеет в глазах, когда пальцы Сукуны, всё так же незаметно для остальных, оставляют свои отпечатки на каждом сантиметре кожи, срываясь от груди к животу и поднимаясь обратно. Этого ему точно не простит, больше никогда не останется ночевать в общаге и вообще перестанет с ним разговаривать на всю оставшуюся жизнь. Жаль, молодым в этом метро не подохнет. Сойдёт на следующей же станции и устремится до ближайшего храма давать обет: никакого Сукуны. Излечите, пожалуйста, от проклятия. Итадори устал влюбляться в него с каждой выходкой всё сильнее.  Однако вместе со скованностью движений исчезает и затуманенность рассудка. Всё проясняется в момент, максимально не подходящий для осознания случившегося. Вагон останавливается на следующей станции, а Итадори никак не может вспомнить, для чего так отчаянно этого ждал.  Наверное, рассчитывал, что станет посвободнее?  — Чё за хуйня сейчас была? — насупив брови, спрашивает Юджи, поворачиваясь к Рёмену лицом.  — Научил тебя правильно ездить в метро в час пик, — с сучьей ухмылкой отвечает Сукуна, тыча парня в красную щёку, — молодец, малыш. Мне понравилось.