Уроки соблазнения

Напряжение, которое рядом с Сукуной не перестаёт испытывать ни на секунду, снова подбивает на безрассудство. Как будто, кроме как поддаваться ему, ничего больше нельзя сделать. Остаётся только усугублять до долгожданной разрядки, провоцировать друг друга теперь уже любыми способами, ведь после поездочки на метро не просто далеко зашли — достигли точки невозврата. Поздно думать о последствиях. Юджи изначально был обречён на провал, а полагать, что не влюбится в Сукуну ни при каких обстоятельствах, являлось опрометчивым и глупым. Слишком долго запрещал себе чувствовать. Погряз в страхах настолько, что сейчас готов пойти на самые радикальные меры, даже на признание, лишь бы избавиться от этого груза, что тащит на дно. Выговориться. Рассказать обо всём, что тревожит, и озвучить каждую причину «почему нет» с надеждой, что Рёмен превратит их в безоговорочное «да». Но с другой стороны… словно этого и боится — что он разорвёт все сомнения в клочья, и выяснится, что они попросту проебали время, когда могли быть вместе, вероятно, не первый месяц. Нет, Юджи не верит, что такая вероятность есть. Скептичен дохуя, аналитический ум включает, который лучше бы пощадить: вот-вот перегорят лампочки, а починить этот сломанный механизм не сможет ни один электрик. И да… безрассудство. У Юджи нет никаких здравых объяснений, зачем пригласил Нобару вечерком пошляться по торговому центру. Подразнить Сукуну определённо точно целью не ставил, но в качестве аргумента привёл: «Пора применять уроки на практике». С сопротивлением не столкнулся, услышал в ответ лишь произнесённое с сучьей ухмылкой пожелание удачи, обидное до тошноты, — так обращаются к самым большим неудачникам. Ну и хуй с ним, с чужим презрением. А может, то вовсе поддержкой было, и Юджи попросту неправильно уловил суть чужих слов. Сукуна же, в конце концов, сейчас на свидание собирает, подбирая максимально солидный наряд. Не заинтересован, значит, в том, чтобы Итадори облажался. Модный, сука, приговор. Наказание — не иметь права на собственное мнение и терпеть каждое: «Не, хуйня, попробуй это». Начинает раздражать. Прежде всего потому, что каждый лук, подобранный Сукуной, для Юджи совершенен. Заебало менять свитера на футболки, футболки на водолазки, водолазки на рубашки так, чтобы они подходили под светлые брюки в маленькую клетку. С ними сочетается всё, что бы Сукуна ни просил примерить. Особенно оверсайз, прикрывающий все нихуёво подчёркнутые брюками непотребства. — Можно я надену ту футболку и пойду уже? — устало протягивает Юджи, наблюдая за роящимся в горе одежды Сукуной. — Нет, — отзывается категорично, выцепляя то, что парень ещё не мерил, — о, ну-ка, давай вот это. Итадори закатывает глаза, забирая из его рук молочного цвета мягкий свитер. Натягивает его на себя, готовясь хавать очередную порцию неодобрения, однако задумчивый вид Сукуны, сопровождаемый долгим-долгим молчанием, наконец подселяет в душу спокойствие: это именно то, ради чего страдал целый час. — Бля, охуенно! — восторженно произносит Рёмен. — Заправь свитер в брюки. — А можно не надо? — спрашивает Итадори, начиная смущаться. — Чё это? — У меня писюн торчит. — Вот здесь? Поглаживает ладонью обтянутый тканью бугорок, язвительно усмехаясь, когда Юджи с силой впивается в его запястье. Однако в следующий момент тень полнейшего ахуя застилает блядский взгляд пеленой: не ожидал, что парень прижмёт к себе плотнее вместо того, чтобы убрать со своего члена руку Сукуны. — Да, вот здесь, — проговаривает нихера не заигрывающим тоном. Этим-то и начинает Рёмена заводить. Не поддаваться на его уловки как идеальный способ ударить по самолюбию. А может, Итадори таким образом учится бороться со стеснением. — Что это за пиздец? — отстраняется, подходя к зеркалу. В брюках становится ощутимо теснее. — Подчёркивает твои достоинства, — приближается со спины, начиная заправлять свитер. Итадори прикрывает глаза, прикусывая губу. Пытается унять сердце и не дать себе съёжиться от мурашек, которые рассыпаются по спине в ответ на касания Сукуны. Ничего такого ведь не происходит: он просто заправляет дурацкий свитер ему в брюки. Но отчего тогда, чёрт возьми, сознание напрочь путается? Быть может, причина в нежности, с которой он это делает? Трепетности? Заботе, проявляющейся даже в самом малом? Или злость в очередной раз правит балом. Итадори ненавидит, когда Сукуна подтверждает «нравишься» действиями. Быть для него особенным — тяжкое бремя. — У тебя сейчас писюн вырвется из штанов, — безучастно проговаривает Рёмен, переходя к ремню. Ловко продевает ленту в пряжку, фиксируя свободный край шлёвкой. — Аллергия на тебя, хули, — фыркает Юджи, не придумывая ничего более остроумного в ответ. — Так вот как это называется, — потирается пахом о его ягодицы, — тогда у меня на тебя тоже. Ну сука… У Итадори вмиг пропадают все силы злиться, потому что вовремя про точку невозврата вспоминает. Прикинуться, что мерзко, не может даже перед собой. И сейчас-то рядом нет унылых людишек, в коих как-никак, но спасение находил. В эту секунду — тормозить их некому. Однако, к удивлению Юджи, Сукуна просто обнимает со спины, умещает на плече подбородок и провоцирует по-другому, не как обычно. А чего именно хочет добиться, Итадори предугадать не решается. Заранее знает, что реальные намерения куда коварнее предполагаемых. — Посмотри в зеркало, — просит Рёмен, — что ты видишь? — Эм… — недопонимает парень, сбиваясь с толку. — Что ты видишь, Юджи? — поднимается одной рукой выше, останавливая её на груди. Обнимает крепче. — Это чё, пародия на «Ангел А», который мы с тобой смотрели в те выходные? — Да. Подумал, что именно этого нам с тобой не хватало. Удивление на лице вмиг разбавляется замешательством. Юджи надеялся, что постигшая героя участь — самого обойдёт, хоть и догадывался, что выбор именно этого фильма пришёлся неслучайно. Рёмен всё предусмотрел. — Это хуёвая идея, — не одобряет его вклад в чужое принятие себя. — Нет. Я хочу, чтобы ты сказал себе, какое ты дерьмо, при свидетеле, — язвительным тоном произносит Сукуна, в своих объятиях заставляя гореть. То ли от стыда, то ли от ненависти, то ли от всего одновременно. — Я не хочу говорить, что я дерьмо, — отвечает, стиснув зубы. — Тогда что ты видишь, Юджи? — Не надо, Рёмен. — Надо. Трясти начинает. И боль такая разливается по телу, будто суставы выворачивает. А может, так и есть. Может, действительно выворачивает — настолько сильно сжимает предплечья Сукуны. Чем-то напоминает их первый поход по магазинам, только напряжение не как в примерочной — не сексуальное. — Я не хочу на себя смотреть, — опускает понуро голову Итадори. — Смотри, как ты прекрасен, — сжимает его щёки, обращая взгляд на отражение. — Скажи себе, как ты прекрасен. — Это не так. — Нет, так. Посмотри на себя. Предпринимает попытку вырваться, но Сукуна не позволяет. Держит крепко, наконец являя коварное намерение добиться своего. То самое, которое хуже предполагаемого. — Видишь? — спрашивает на ухо, сильнее сдавливая щёки. — Нет, — произносит Юджи, подавляя желание разъебаться. — Тогда смотри лучше. — Отпусти. — С тобой бывший это сделал? — Нет. — Ты сам? Итадори нечего ответить. Разумеется, за всё дерьмо в душе ответственен он сам, а откуда у Сукуны столько желания в нём порыться — непонятно. Не иссякает, блять, сколько бы раз ни просил его не лезть, принимая позицию излишне принципиального человека. Юджи не знает, как должен вести себя сейчас. Рёмен что-то в нём, блять, ломает, и что именно — не разобрать. Вроде всё такой же в душе бардак, только всё давно не на своём месте, а самое важное, кажется, безвозвратно утеряно. Или украдено. Наверняка украдено, да: Сукуне приглянулось это чарующее равнодушие. Захотел заиметь его, как трофей, в память о том, что своего-таки добился. — Иди нахуй, — сердится Юджи, вставая на защиту собственной никчёмности. — Хочешь знать, что я вижу? — издевается, сука, изводя до белого каления. Итадори скоро плавиться от злости начнёт. — Себя охуенного. Желчь в интонации голоса задевает. Сукуной на долю секунды овладевает гнев, сдавливающий лёгкие вместе с сожалением, что Юджи такой, блять, упёртый, не может увидеть в себе того, что способно свести с ума любого. Пленить. Подчинить способно. Да так, что хуй из-под влияния его нерастраченной нежности освободишься. Сукуну аж передёргивает от интереса, насколько же нежным Итадори ещё может быть. До обкусанных щёк бесит, что они не могут просто быть вместе. Обязательно, сука, надо всё усложнять. Терпения — запас не бесконечный. Рёмен на грани, однако отчего-то всё ещё полон амбиций. — Я вижу парня, в котором утонул, нахуй, хоть и обещал себе больше никогда ни в ком не тонуть, — проговаривает более раздражённо, чем следует. — Он не знает, насколько он потрясающий, и не даёт мне этого ему показать. Он сидит в своём ебаном задротском мирке, боясь, блять, хуй пойми чего, вместо того, чтобы перестать себя хуесосить и признать, что он достоин просто всего, сука, — делает глубокий вдох, успокаиваясь. — Чего ты боишься, Юджи? — Отъебись, — стискивает зубы до скрипа, оказываясь полностью неготовым это слышать. — Нет, блять. Чего? «Что ты уничтожишь меня так же, как уничтожил он». Не сказал этого вслух. Не сказал же? Нет, промолчал, а теперь ищет причины, почему горло саднит так, как если бы хватило духа это озвучить. Хочется кашлять. Упиваться тоской по некогда бушующим чувствам, признаниям подобного рода и миллиону комплиментов, которым искренне верил. Правда считал себя чудесным. Особенным. Достойным короля грёбаной вселенной и его любви. Юджи когда-то уже гордился собой напрасно. Падать с верхов, до которых его превознёс Годжо, оказалось охуительно больно. Органы перемололо в кашу, кости отсоединились от хрящей. Он рассыпался на части, как фарфоровая кукла, только физически, по правде, уцелел. Это лишь ощущение такое было, что умер. И мир, который, как думал, рухнул в момент, остался таким же: вид из окна ничего нового не явил. — Я уже слышал о том, какой я потрясающий, — язвительно отвечает Итадори, жалея, что когда-то в подобное верил. — Ломать — не строить. Да и нахуя вообще строить себя, если по итогу тебя всё равно сломают. — Значит, бывший, — снова блещет проницательностью Сукуна. Перехватывает его трясущиеся руки, пряча их в своих ладонях. — Мне тоже изменяли, и я тоже думал, что дело во мне. Но дело нихуя не во мне, Юджи. И не в тебе. Это такая тупая хуйня, которую я, блять, всем сердцем, нахуй, ненавижу. Я был зол на весь ёбаный мир, я разрушил свои вторые отношения, совершая такие ублюдские поступки, что вспоминать тошно. Но я никогда не изменял. И не изменю, блять, проверял на практике. Как можно изменять человеку, которого ты выбрал? Юджи тут же вспоминает засосы на его шее. Складывает два плюс два, непроизвольно вслушиваясь в его голос, зудящий словами на подкорке: «Я ни с кем не ебусь три месяца». Выходит, Сукуна всё-таки действительно не врал об этом. Тоже проверял, сможет ли трахнуться с бывшим. Не смог. Ну какая ирония. Быть для него особенным — непосильная ноша. Особенно когда снова пытается себя от него отговорить и на каждое неозвученное «нет» получает непрошеное «да». — Может, нас просто не настолько любили? — предполагает Итадори, затылком прижимаясь к плечу Сукуны. Переплетать свои пальцы с его — пиздец смущает, но отчего-то так хочется попытаться поверить ему, — а наши чувства не значили ничего… Слова Итадори резонируют до разнывшейся где-то в груди ноющей боли. Хочется поспорить, поругаться: из них двоих не любили лишь Сукуну, и это его чувства никогда не значили ничего. Юджи же — ещё как был любим. Пусть даже не пытается доказывать обратное, если Рёмен однажды решится перетянуть одеяло и помериться хуями, кому пришлось больнее. — Да вообще поебать, — хмыкает Сукуна. — Я тебе уже говорил, нельзя надеяться на любовь других. Её нужно искать в себе. Эту бездонную дырищу, — хлопает ему по груди его же рукой, — никто, кроме тебя, не заполнит. Меня выёбывает, что ты так к себе относишься. Но тешит мысль, что ты не хочешь называть себя дерьмом. — Да, — соглашается Итадори, — потому что я не дерьмо. — А кто ты? — спрашивает, пиздец как хитро оказываясь губами поближе к шее. — Да хуй знает, — пожимает плечами Юджи. — Чуточку лучше, чем дерьмо. — Вот это, ебать, успехи. — Спасибо. — Признаешься мне в любви, как в фильме? — Хуй тебе. Отстраняется на возможные пару сантиметров. Из объятий выбираться не спешит по не найденным причинам: некогда заниматься их поисками, когда сознание занято другим. Не обезуметь от Сукуны заблаговременно. Бдительность потерял так же бездарно, как проебал равнодушие. И не украл его этот паршивец, нет: Итадори по доброй воле лишился покоя, когда разрешил быть к себе так близко. — Тогда хотя бы себе признайся, — вымученно произносит Сукуна. — Скажи: «Я люблю тебя, Юджи». Я люблю тебя, — встречается с его взглядом в отражении. А вот теперь пора применять расширение территории собственных границ. Расслабился с ним слишком, поддался тому, как комфортно было в его объятиях. Позволил обмануть себя мысли, что на краю обрыва Сукуна всегда будет держать крепко, не столкнёт вниз, вонзив в спину десять ножей, каждый из которых заставит душу покрыться ржавчиной. Не вынудит переживать предательство снова… Но это только кажется так. Такие, как он или Годжо, всегда делают больно. «Я люблю тебя». Пиздец, блять. Ну и к чему это было? — Нахуя ты два раза это повторил? — повернувшись к Сукуне лицом, спрашивает Юджи. Скрещивает в недовольстве руки на груди. — Чтобы ты сказал это себе в третий, как будешь готов, — пожимает плечами Рёмен, взглядом обводя полукруг. — Сейчас не готов, — обозначает грубым тоном. — Ну я и говорю, блять, как будешь, — фыркает в ответ, заваливаясь на свою кровать поверх вещей, которые Юджи мерил. — Это зависит только от тебя. И помни: чем раньше, тем лучше. А теперь пиздуй такой охуенный к матрёхе своей. Расскажешь потом, как влажно было у неё в трусах из-за тебя. Итадори удивлённо вскидывает брови: как же быстро Сукуна переобулся. Придаёт выражению лица презрение, изо всех сил стараясь придумать колкость посучнее. Такую, чтобы у Рёмена от ревности жопа отвалилась. Чтобы он весь вечер думал, как проходит свидание Юджи. Чтобы изводился весь, сидя тут в одиночестве и задрачиваясь над дипломом, страницы которого заполнит вариациями слова «блять» различными цветами и шрифтом… …но нет. Сукуна, кажется, уже ревнует. А этого факта вполне достаточно, чтобы рассовать по карманам куртки телефон, пропуск и банковские карты, и с ещё большей тяжестью на душе отправиться проводить время с девчонкой, которой откажет во встрече, едва оказавшись на порожках общаги. Юджи после такого необходимо одиночество. — Не облажайся, душнила, — приободряет Рёмен, не отпуская парня так просто. Не может не вставить свои ёбаные пять копеек. — Иди нахуй, — на автомате отвечает Итадори, натягивая ухмылку. Делает вид, что дохера в порядке, что не пребывает в смятении и не питает желание сбежать. — А, ну куда ж без волшебных слов, — разводит руками Сукуна, закатывая глаза. — Допиздишься ведь однажды. — Продолжай держать в курсе. Сбежать… Юджи должен уйти от этого всего снова, как можно скорее. Незамедлительно. Сделать один грёбаный шаг и надавить на ручку двери с облегчением: тяжесть разговора не пробралась за пределы комнаты. Не просочились наружу ни переживания, ни слова, ни эта неловкость с двусмысленностью. Не мешает проветрить. Холодный воздух вечернего Токио как антисептик: убивает все витающие в воздухе разрушительные мысли. Кроме одной. Только девяносто девять целых и девять десятых процентов — в ликвидации безрассудства никогда не достигнуть отметки «сто». Приспособившаяся к неблагоприятным условиям одна такая обязательно порождает новые, подобные ей: резистентность свойственна не только бактериям. Юджи заебался настолько, что этот шаг никак не может преодолеть. — Слушай… — поворачиваясь на Рёмена, спрашивает он. Начинает звонко перебирать монетки в кармане. — Вот ты когда всю эту дрочепонь начал, предупредил, чтобы я в тебя не влюблялся. Ну, что, типа, будешь очень убедительным, все дела. И вот чисто теоретически… что, если в какой-нибудь из вселенных, где, там, например, Дженнифер Лоуренс — моя горничная, Луффи стал королём пиратов, а у Ди Каприо жена старше двадцати пяти, я в тебя всё-таки влюбился? Ну вот чисто теоретически. Вот чисто это где-то на самом дне конспирологического айсберга как самая хуёвая теория заговора против того самого Юджи, которого ты до опизденения бесишь. Вот что тогда? Сукуна на мгновение, всего одно ничтожное мгновение, позволяет удивлению ударить по сердцу, как по барабану, и лишить его покоя: дрожь эта, кажется, током проходится по рёбрам, опускается ниже волнением. Секунда превращается в бесконечность, осознание услышанного — в самую сложную головоломку, потому что вынести главное из всего этого, блять, несусветного бреда не получается слишком долго. Однако в следующий момент Сукуна возвращает себе себя: не даёт этой своей части подохнуть в замешательстве. — Это ты, типа, так хуёво наконец-то признался, что влюбился в меня? — натягивает ухмылку, подавляя желание поднять на Итадори глаза. Не готов встречаться взглядами: поступать опрометчиво сейчас нельзя. Не когда напряжение сжигает весь кислород, и дышать становится нечем. — Да какой признался, блин… — брезгливо фыркает Юджи, — я же чисто теоретически спросил… — М-м. — Охуенно содержательно, спасибо. Нельзя и молчанию давать на существование право. Грань — тоньше иглы, которая тупится и препятствует наложению швов на обнажившуюся, кровоточащую несуразность. Сукуна только сейчас понимает, насколько же далеко они зашли. — Я на такое отвечу только практически, — бросает всё с той же ухмылкой. Продолжает изводить, надеясь вышибить из чужих лёгких полноценное признание. — Ну и иди тогда… — разочарованно вздыхает Итадори, снова, блять, упираясь. — Куда? — спрашивает Сукуна раздражённым тоном. Заебался уже терпеть эти выходки. Они имеют свойство накапливать обиду, а обижаться на подобное привычку бросил так же, как избавился от сигарет. Каждой бессмысленной борьбе — бесконечный запас «завтра», означающий лишь то, разрушать себя перестанет когда-нибудь потом, в необозримом будущем, которого, может, и не застанет вовсе. Послевкусие от этих «иди нахуй» пиздец как неприятно зудит на языке. — Да куда угодно. Мне абсолютно поебать, — проговаривает с такой злостью, словно если сказать это именно таким тоном, то правда станет похуй. — Я разве тебя не учил, что меру надо знать? — рычит Сукуна сквозь стиснутые зубы. — Учил, — более спокойным тоном отвечает Итадори. — Тогда какого хуя ты снова себя так ведёшь?! — Меня просто бесит, что ты не просишь меня остаться. Ещё раз. И ещё. И на бис, пожалуйста, изрешети, удивление, сердце к хуям. Разорви душу вместе с плотью, потому что невозможно, блять, не терять рассудок с каждым новым произнесённым словом. — Нахуя мне просить тебя остаться? — спрашивает совсем измученно. — Рёмен, ты, сука, должен уговаривать меня остаться, — хочет подойти ближе, но снова тормозит. Никак не сдвинуться с места. — Ага, ещё что, блять? — в рот ебёт эти стягивания поводка у себя на шее, отказываясь делать то, что Юджи ждёт. — Я… — набирает воздух полной грудью, боясь больше никогда не вздохнуть, — не хочу уходить. Пиздец, блять, я хочу, чтобы ты попросил меня остаться, включил свою невъебенную убедительность и не дал мне уйти. Потому что если я уйду, то… Голос предательски дрожит: трясёт всего настолько, что даже не может договорить. Сломался окончательно. Пошёл против себя, сделав чертовски неправильный выбор: надо было бежать, а не оставаться. Или оставаться — надо было с Годжо и ждать, когда Сукуна наконец съебёт из общаги и перестанет мозолить глаза, заражать собой, травить своим запахом, оставлять ожоги на коже касаниями и изнашивать и без того натерпевшееся сердце. Надо было бежать… Надо было бежать от чувств без оглядки, а не наконец дожидаться момента прижаться к Сукуне, чтобы добровольно вверить ему всего себя. — …то? — обнимает ещё крепче, требуя ответа. Действительно поступает убедительно: в громких просьбах остаться теряется необходимость, когда Рёмен начинает гладить по волосам. — Я найду ещё сотню причин тебе не верить, — утыкаясь ему в шею, шепчет Юджи. Сейчас, в общем-то, не находит ни одной. Быть особенным для Сукуны, быть может, не так уж и плохо. Это ужасно. Ужасно потому, что для Юджи он тоже особенный. — Если бы ты в меня влюбился, я бы сделал всё, чтобы ты был в этих отношениях счастлив, — тихо-тихо произносит Рёмен, подпуская к себе волнение так близко, что Итадори только сейчас узнаёт, насколько быстро может биться человеческое сердце. — Что? — переспрашивает, поднимая на Сукуну взгляд. Моргает быстро-быстро, не веря, что застаёт румянец на его щеках. Впервые, между прочим! Впервые видит его смущённым. — Что слышал, — отворачивается Рёмен, не давая на себя смотреть. Поцеловать его в шею — кажется чертовски пиздатой идеей. Мимолётно, просто, чтобы таким образом выразить благодарность за то, что он всё-таки в трудную жизнь рядом. Не в какие-то жалкие секунды, а всегда. Последний год Сукуна всегда рядом. Увлекается слишком. Рёмен смущается ещё больше, вовсе переставая дышать. И это так забавляет — что он реагирует на поцелуи в шею подобным образом. — Соблазнить тебя проще простого, — произносит Юджи, скользя губами по покрывшейся мурашками коже. — Такая привилегия есть только у тебя, — оправдывается Сукуна, покрепче сжимая ткань его куртки, которая чертовски мешает. И не с позиции того, что желает его раздеть. Знает, что Итадори тоже нестерпимо жарко. И бежать — больше нисколечко не хочется. По крайней мере, сейчас. Как и выдумывать те самые сотни причин не верить Сукуне. Только отчего-то кажется, что он всё-таки отыщет каждую. А может, решит потратить время на поиск тех, почему ему всё-таки стоит верить.