Уроки соблазнения

Окей, Гугл: как понять, что ты правда влюбился? Сто миллионов ссылок в поисковике и чуть меньше по количеству видео на Ютубе никакого конкретного ответа не дают. Юджи преисполнился во всём вылезаемом мусоре. Даже в признаках, по которым легко определить, что это в тебя влюбились. А про то, как это должно ощущаться субъективно, практически никакой информации нет. И не то чтобы без сторонней помощи Итадори не разберётся… Просто вдруг появилась необходимость прикинуть масштабы, а масштаб, как известно, величина либо во сколько-то раз уменьшенная, либо увеличенная, и значит, шансы на спокойное существование у Юджи всё ещё есть. Опять-таки, мизерная вероятность, которую исключать нельзя ни в коем случае. Что бы ни произошло. Непреднамеренное соприкосновение губами или обсуждение только что дочитанной новеллы про китайских мужиков. Да чего угодно обсуждение. Вот вообще любой хуйни, кроме разговора об отношениях и поцелуях в шею, после которых Сукуна посветил в лицо нейрализатором — фонариком от телефона — со словами: «Всё в порядке, смущения не было. Вспышка щёк на ебальнике вовсе не оно. Просто твоя ебучая нелюбовь к себе, попав в тёплые слои атмосферы, преломила свет с потолка». Отсылку на «Людей в чёрном» Юджи окрестил как крайне хуёвую. Возбуждение переключил на замешательство, слишком резко сменив в проигрывателе чувств пластинку, и теперь заела в башке любимая песня. «Нет, всё-таки нихуя у нас не получится» — самый настоящий хит. Была б возможность, друзьям репостнул бы и записал танцульки в рилс. Стал бы трендом Ютуба, Твиттера и Тик-Тока. Обрёл бы армию фанатов и тех, кто под каждым комментарием поддержки писал: «Да хорош загоняться, заебали». Кого бы в таком случае Юджи послушал? Правильно. Челика со всратым ником, который бы сказал, что у него так друг умер. И понятно, что пиздабол; что хуйня это — людей в интернетах слушать; что загоняется безосновательно. Что, в конце концов, только первый блин комом получается. Однако второй как будто тоже обязательно прилипнет к сковородке и разорвётся, когда настанет время его переворачивать. Сложно. Заебало. Пиздецки тяжело эти масштабы определять. Особенно когда Рёмен рядом. Сидит напротив, поправляет ноутбук на своих коленях — дрочится с дипломом. Резко после жарких объятий вдохновение въебало и не отпускает четвёртый день. Даже из комнаты особо не выходит: клацает по клавиатуре и охуенно значимую часть времени молчит. На все вопросы отвечает скомкано, словно через силу, а на главный «какого хуя между нами было?» многозначительно пожимает плечами. «Я тебе уже всё сказал. Теперь говорить твоя очередь». Какие там у Юджи сейчас есть варианты? Рассказать, например, что начитался и наслушался всякой херни и теперь определяет, насколько вляпался? Поделиться сомнительными успехами в новой попытке внушить себе, что в сердце пусто, и всё это им обоим только кажется — что чувства у них друг к другу какие-то? Привести парочку изъезженных аргументов, почему влечение Сукуны категорически нельзя отнести к влюблённости (разве то, что они так за последние полтора месяца сблизились, что-то значит?). Помириться. «Сообщи, когда наконец перестанешь ебать себе мозг и найдёшь хотя бы одну причину мне верить». Марафон вокруг да около. И это нормально, наверное, — психовать и не разговаривать, когда наконец перестал заколачивать гвозди в гроб похороненного в прошлых отношениях себя, а тебе на твою попытку сблизиться буквально хуй пойми чем отвечают. «Я заебался постоянно что-то тебе доказывать». Возможно, Сукуна слегка перегнул палку. Совсем немножко не справился с подбором слов для разговора об отношениях. Поторопился с вопросом: «С какого момента можно считать, что мы вместе?» Не вывез очередной рецидив тупого выражения лица и неоднозначный ответ отказом, который намёком на согласие тоже не стал. «Ну почему ты всё время меня отталкиваешь? Ты ведь хочешь быть со мной». Юджи, в общем-то, повёл себя не самым достойным образом. Назвал Рёмена самонадеянным, оскорбившись его подобным умозаключением, и охуенно усугубил, посягнув на звание величайшего в мире соплежуя: чуть жалостью к себе не подавился, пока выдумывал, как изъебнуться в ответ. Сказал Сукуне, что он пиздатый сосед по комнате, хотя выбирал между любым из трёх слов на «н» в охуенно содержательной конструкции «ты мне…»: а) нравишься; б) нужен; в) необходим. Это как когда говорят, что тест не будет сложным, и в то же время тест: сложный охуительно. Итадори просто… испугался, а теперь пытается найти способ всё вернуть. Подтверждение, что никто ему не нужен и не нравится, как минимум. Чтобы ещё раз назвать Сукуну самонадеянным. Нет, ну просто охуеть. «Ты ведь хочешь быть со мной». Разве Юджи хоть раз об этом проговаривался? «Смотря на него, вам кажется, что никого прекраснее в этом мире нет. Он для вас особенный». Когда Итадори смотрит на Сукуну, ему не кажется, что никого прекраснее в этом мире нет. Он в этом уверен. Когда кажется — люди крестятся. Рёмену же — невольно начинаешь молиться, потому что ни один из ликов святости не сравнится с его величественной незыблемостью. Сам Сатана принёс бы себя в жертву, лишь бы на секундочку оказаться на дне этих потускневших от усталости, рубиновых глаз. И настолько Юджи засматривается на подрагивающие губы, взъерошенные волосы и сдвинутые брови, что не сразу замечает, каким недовольным взглядом Сукуна прожигает его в ответ. Переглядываются долго, секунды четыре — за последние три дня не задерживались друг на друге даже одной. Не считая ночи. В период с двенадцати до двух особенно: Юджи надеялся, что Сукуна почувствует на себе чужой взгляд и повернётся; они поговорят о миграции дельфинов, обсудят жизненный цикл плаунов, подискутируют на тему исчезновения чипсов с солёными огурцами, а потом поебутся наконец-то помирятся, и все сомнения снимет как рукой. Но ничему из этого так и не повезло случиться. — Ты хули пялишься? — наконец-то говорит хоть что-то Сукуна. Впервые за день удостаивает Юджи подобной чести. — Да так, — тяжело вздыхает парень, переходя в наступление: — На ебучку твою красивую смотрю. — Кто разрешил тебе добавлять в свой лексикон моё слово? — отводит взгляд, стискивая зубы. Чувствует себя уязвлённым. — А мне чё, разрешение спрашивать надо было? — пытается разрядить обстановку. — Тебе теперь на всё разрешение спрашивать надо, — фыркает Рёмен, утыкаясь обратно в экран ноутбука. Демонстрирует, что нихуя от их ссоры ещё не отошёл. — Можно с тобой поговорить? — Нет. «Ваши мысли — все об одном. Вы скучаете по нему, когда долго не видите, и частенько выпадаете из реальности, задумываясь, как он проводит свой день и в каком настроении пребывает». Итадори интересно проследить, с которого момента он перестал думать, что Сукуна, находясь вне общаги, обязательно кого-то трахает. Как вернулся от Годжо? Или сразу после того, как в метро потёрся о его член? Может, ещё раньше? Юджи скучает по Сукуне, даже когда он просто выходит в туалет, покурить сигареты или в душ; когда на обратной дороге случайно встречается в коридоре с пацанами, останавливаясь, чтобы перекинуться с ними парой фраз; когда молча сидит вот так, не обращая внимания, и делает вид, что дохуя важный, занят, что слова «пиздатый ты, Рёмен, сосед» не вызывают желания вскрыться к херам. Итадори о бездарно проёбанной возможности признаться сожалеет. Однако продолжает убеждать себя, что признаваться абсолютно не в чем. — А когда можно будет с тобой поговорить? — Отвали. Не «отъебись», и ладно. «Он вас меняет. Вы понимаете, что до знакомства с ним были другим человеком. Вы перенимаете его привычки и поведение и мыслите несколько иначе». Разумеется, до знакомства с Сукуной Юджи был другим человеком. Любимым, как минимум. Чересчур наивным. Тешащим надежды на счастливое абстрактное завтра, в котором его обязательно ожидало то, что он прописывал в карте желаний четыре Новых года подряд. Какой идиот сказал, что это работает?.. Юджи даже вспоминать стыдно, на какой частоте он ловил связь с космосом, чтобы Вселенная его услышала. Кое-как послал ей запрос, а по итогу оказалось, что нихуя эта сучка не бескорыстная: толком и понять ничего не успел, как она уже повесила на него кредит под видом подарка и ни в одном из договоров страхования не прописала, какой у её благосклонности процент. Ставка, между прочим, оказалась ебейшая. Но сейчас это имеет столько же важности, сколько дней Итадори не хавал на завтрак ненависть к себе. То есть, ноль. На самом деле, Юджи всегда желал быть счастливым рядом с любимым человеком, но никогда не подразумевал кого-то конкретного. И не то чтобы сомневался в Годжо, просто, наверное, мечтал полюбить кого-то снова, если вдруг Вселенной захочется хлеба и зрелищ, и она этих двоих решит разлучить. В сговоре оказалась с ебанутой злодейкой судьбой. Лучшие, мать его, подружки, которые из спокойной размеренной жизни Юджи сплели узел. Геморроидальный. Никогда до знакомства с Рёменом Итадори не имел привычки зачёсывать волосы назад; рисовать на полях тетрадей бензолы («У тебя руки из жопы, что ли? Вот, смотри, сначала ебашишь шестиугольник, а внутри хуяришь кружок»); выдыхать сигаретный дым, обязательно выпуская при этом колечки (делать их тоже Сукуна научил); раскидывать по рюкзаку и карманам верхней одежды жвачки и наличку; заламывать страницы учебников или книг, предпочитая этот способ закладкам. Никогда до знакомства с Рёменом Юджи не слушал Лану Дель Рей («Сейчас научу тебя правильно расставаться. Пиздострадать нужно под правильный саундтрек»); не позволял себе оставлять вещи на стуле, всегда до этого убирая их в шкаф; не допивал остывший ещё утром кофе, возвращаясь с учёбы («Так вообще-то вкуснее всего»); не ложился спать в восемь, потому что кое-кто нажрался, как скотина, и умолял играть с ним в слова, угрожая тем, что в такие моменты он своему писюну не хозяйка (Итадори так и не знает, что Рёмен под этим имел в виду, в стрессовой ситуации охуенно-таки быстро вспоминая всё, что начинается на «а». От греха подальше). Никогда до этого Юджи не было так комфортно быть собой. Не считая последних пару месяцев, ведь зарождающаяся к себе любовь ему всё ещё чужда. Однако сдаваться он не намерен. Не когда по пути принятия себя его ведёт такой сопровождающий. — Прости, — проговаривает вполголоса Юджи, когда Сукуна, откладывая ноутбук, готовится ко сну: постель поправляет, выключает свет да стягивает с себя футболку. — Тебе на «и». — Иди нахуй, — бросает скомканную одежду на стул, забираясь следом под одеяло. Обидно слышать это было только в первый раз. Последующие — реакции ноль почти, не считая чувства вины, что с разной степенью интенсивности сжигает в угли лёгкие. Итадори пиздец как от себя противно. Вторая непробиваемая сучка — совесть, и с ней, в отличии от Вселенной, вообще никаких сделок заключить нельзя: ни в рассрочку немного спокойствия не предоставит, ни в кредит. Не возьмёт даже натурой, сколько увечий на себе ни оставляй. — Да ты заебал, — не справляется с эмоциями Юджи. Знает, что Сукуна специально себя с ним так ведёт. Наказывает таким образом за непослушание. Или просто за то, какой Итадори самодур. — Мы можем нормально поговорить? — Мы и так нормально разговариваем, — отворачивается к стене. И пусть Юджи не видит его лица, зато эту ухмылку считывает охуенно: — Для соседей. — Да ну ёб твою мать, — закатывает глаза, — мне что тебе, отсосать, чтобы ты меня послушал? — Приму этот вариант к рассмотрению. «Вы стараетесь избегать конфликтных ситуаций и в случае их возникновения надеетесь как можно скорее всё уладить. Осознавая, что в отношениях с ним временно не всё хорошо, вы не находите себе места. Готовы пойти на что угодно, лишь бы скорее помириться. В такие моменты вам несложно наступить гордости на горло». В такие моменты гордость наступает на горло Юджи. Бой один на один неравный, необходимо вызывать подмогу. Жаль только, здравый смысл вне зоны действия сети, умение без выебонов признать вину временно недоступно, а главная причина, по которой должен сейчас сделать решительный шаг к примирению, разговаривает по другой линии — с чувством собственного достоинства. И как же, чёрт возьми, тяжело переступать через себя. Но Итадори действительно это важно. Сукуна важен. И если на расстоянии двух метров не получается нормально поговорить, то всего-навсего нужно попытаться стать ближе. И не то чтобы отсутствие сантиметров между телами гарантирует успех в выяснении отношений, просто Юджи считает, что ему терять нечего. Вернее, скоро он может такую возможность навсегда потерять, а потому, стараясь не думать о том, что делает, ложится к Сукуне на кровать, самым наглым образом забираясь под его одеяло. Прижимается к его широкой спине — самым непозволительным образом. — Ну и хули ты тут забыл? — бубнит Рёмен себе под нос, даже не вздрагивая. — Сегодня сплю здесь, — перекидывает руку через его талию, устраиваясь поудобнее. Еле держится, чтобы пальцами не обвести кубики пресса. «Вам нестерпимо хочется его касаться». — Схуяли? — не реагирует на подобный жест своеволия даже мурашками. Итадори так надеялся вызвать их. — Иди к себе спи. Может быть, если начать целовать его плечи… — Давай ты просто скажешь, что нам пора зарыть топор войны в моей жопе, я отвечу, что ты долбаёб, которому со мной ничего не светит, но по итогу соглашусь с тобой переспать, а после ты наконец перестанешь посылать меня нахуй, и всё у нас будет хорошо, как раньше? — озвучивает надёжный, блять, как швейцарские часы, план, едва совладая с ощущением протекающей крыши: чердак совсем от дурацких мыслей прохудился. — Нет, — категорично отзывается Сукуна, сбрасывая с себя его руку. — Да почему нет хоть? — Я слишком долго делал так, как хочешь ты. В целях воспитания. В качестве профилактики от сомнений, передающихся воздушно-капельным на мозги путём. Едва ими не заразился, чудом избежал диагноза «задрот», всё-таки списав со своего счёта слова о том, какой он пиздатый сосед и не больше. Сукуна давно прознал, как надо вести себя с Юджи: чем дольше оставлять его наедине с собой, тем податливее он сделается. Особенно если убеждён, что причина игнора на нём. Въелась под кожу и паразитирует, зудит изнутри где-то в районе рёбер. Манипуляция. Проявление чего-то нездорового, которое, как думал, в себе искоренил. Однако сейчас чем-то плохим подобное поведение не кажется. Сукуна действительно заслужил чуть большей отдачи. И дело даже не в том, что Юджи в очередной раз ранил его самолюбие, охуенно болезненно вонзив ему в сердце свои слова. Хотя нет. Определённо в этом. Справедливо для себя заметить, что делал так, как хочет Юджи, исключительно потому, что сам хотел что-то для него делать. И ожидать чего-то от него в ответ неправильно, ведь ожиданий Сукуны никто не обязан оправдывать. Но блять. Какого хуя тремя словами, которые Рёмен рассчитывал услышать, когда дал обещание сделать для Юджи всё, чтобы он был счастлив, стали «ты пиздатый сосед», а не «ты мне нравишься»? Или не: «Спасибо, что ты есть в моей жизни и терпишь все мои ебаные выходки. Ты терпила похуже меня, братан. Охуеть как сочувствую». И похуй, что тут гораздо больше слов. Сукуна бы именно так «ты мне нравишься» интерпретировал. Правда обиделся. И сейчас самоотверженность Юджи, который самолично оказался так близко с намерением загладить свою вину, Сукуна считает ошибкой: еле держится, чтобы в кровь не искусать его шею и не захуярить композицию из засосов на бёдрах. — А как хочешь ты? — совсем своим вопросом сбивает с толку. — Честно и без выебонов, — отвечает далеко не то, о чём всё это время, пока Итадори к нему прижимается, думает. — Ладно… «Самый верный способ осознать, что вы влюбились, — представить свою жизнь без него. Если эта мысль не вызвала у вас никаких эмоций, то, поздравляю, вы не обречены. Но если ваше сердце вмиг сдавила тоска, а душа словно начала разрываться на части…» Хватит думать о масштабах: шанс на спокойное существование на самом деле давно проёбан. Пора наконец и ему в этом признаться. — …ты мне пиздец как нравишься. Секунда на то, чтобы отдышаться. Целая вечность вместе с ней, чтобы преодолеть молчание. — Хорошо. — Хорошо? Это всё, что ты скажешь? — Я вполне удовлетворён твоим ответом. — А я твоим нихуя не удовлетворён! Юджи ногами сбрасывает с себя одеяло, порождая желание собрать вещи и уехать жить к маме. Одним словом, гиперболизирует и без того нихуёвых размеров тревожность, что после признания схлопнется мир, а Вселенная развалится на атомы — получай, сучка, ответка тебе за твоё свинское отношение к людям. По-другому не может никак: щёки горят пламенем обиды, неуверенность в себе обрушивается куда-то книзу, насылая паралич на каждую перенапрягшуюся мышцу, за демонстрацию равнодушия берёт неистовая злость… Чёрт возьми! Итадори, кажется, сейчас откинется. Прежде всего потому, что язык у Сукуны горячий. И что он сейчас целует так, как не делал этого ни в одном сценарии их первого такого вот поцелуя. — Знаешь, чего я действительно хочу? — спрашивает он, отвлекаясь от губ Юджи всего на секунду. Наваливается сверху, коленом раздвигая ему ноги. Наконец-то может себя не сдерживать. — Не говори, — мотает головой, обвивая руками его шею, — делай. Делай что угодно, только не переставай меня целовать. Сделай мне так хорошо, как никто никогда не сделает. Заберись ладонями под мою футболку с Наруто… Вот блять! Если выстроить по нарастающей в ряд все планеты и добавить к ним Солнце, чтобы наглядно показать, какие они в сравнении с ним маленькие, то можно заметить, что собственная никчёмность своими размерами ебёт всю солнечную систему в рот. В голову лезут дурацкие мысли, и Итадори настолько сильно начинает стесняться, что целует Сукуну не потому, что от вкуса его губ кроет, ведёт, совсем тесно душе в себе делается, а лишь бы он не опускался ниже; не отстранялся, ведь только от одного его взгляда хочется расщепиться до грёбаного нейтрона, стать исключением закона сохранения энергии и разбиться на более мелкую частицу. Но атомы не разрушаются. Материю невозможно ни уничтожить, ни создать. Нет, ну какая же ты сучка, Вселенная. У Юджи сейчас случится ядерное деление. Головного мозга. Дыхание остановится вместе с сердцем только оттого, что предстаёт перед Сукуной почти полностью обнажённым. — Ну и херня. Просил же такое при мне не носить. Футболка, которую надел специально, чтобы подразнить, чтобы напомнить, что от задротства не избавился и с чем работать — всё ещё есть, летит на пол с едким комментарием. Вместе с ней под плинтуса закатывается смелость — посветите вашим нейрализатором, пожалуйста, вдруг найдём, а то мой телефон на зарядке. И снова поцелуи. Так много поцелуев… Везде. От тех, что остаются на шее, мурашки разбегаются по телу. Достают до кончиков пальцев, кажется, или это всё та же неуверенность в себе чувство онемения вызывает. Юджи не имеет понятия. Ни к чему, ни про что, ни о чём-то, словно резко невосприимчивость выработалась ко всему, что требует решительного думать, а думать Итадори может только о том, как не стонать, когда Сукуна касается своим стояком его стояка, прижимаясь пахом крепко-крепко. Или об этом думать тоже не может. Не хочет. Странно об этом думать на самом деле: так охуенно от его ладоней на своих бёдрах, что снова перегружает мозг тупыми вопросами. Почему всё это время отвергал Сукуну — главный из них. Гость программы. Тамада на закрытой вечеринке, где эмоции приглашают сердце на рейв, а оно отрывается, как в самый последний раз в жизни. Или отдувается наоборот. Берёт на себя траты за влюблённость, за шоу разлетающихся бабочек по низу живота, за желание перейти к главному как можно скорее. Итадори не вывезет бездействия. Умрёт от смущения раньше, чем Сукуна стянет с него бельё. Или сердце остановится как раз таки поэтому — из-за того, что Рёмен будет видеть всё, что пока ещё спрятано одеждой. А Юджи такого не может допустить. Не мешает подстраховаться. — Стой, подожди… — тормозит Сукуну, чтобы вытянуть из-под его колена одеяло. — Что ты делаешь? — препятствует, сжимая своими горячими ладонями его бока. — Хочу укрыться… — продолжает дёргать за уголок, надеясь вот-вот победить. — Нахуя? — Чтобы ты ничего не видел. — Я и так ничего не вижу. У нас темно. — Нет, там фонарь с улицы светит. Светло, блять, как днём. — Юджи, отстань. Не мешай мне наслаждаться твоим телом. Убил. С одного хода потопил весь четырёхпалубный, заставив бултыхаться в этом океане возбуждения нерешительность, боязливость, напряжённость и скованность — плавать-то они не умеют. И всё, что сейчас требуется от Юджи, — не пытаться их спасать. Иначе сам погрязнет: океан вдруг возымеет свойство быть таким же вязким, как болото. Или уже возымел. Итадори погружается на дно медленно, но не мучительно. С удовольствием. С мыслями, как же, чёрт возьми, давно этого хотел — чтобы Сукуна целовал его грудь, а он бы в этот момент впивался ногтями ему в спину, чтобы утром извиняться за маленькие красные вмятинки-полумесяцы. Почему же он так медлит? Тяжело позволять кому-то наслаждаться твоим телом, когда сам не любишь его. И вот он снова, четырёхпалубный, который вроде как минуту назад потопили, а он снова всплыл. Как Летучий голландец — точно так же обречён вечно бороздить сознание Юджи. Хреновый из Итадори капитан: никак не может пересесть на новое, не разъёбанное по собственной воле о скалы самобичевания, судно. Боится снова натолкнуться на риф. А этому уже ничего не страшно. Больше не пытается выудить из-под чужого колена одеяло. Бессмысленно. Остаётся только отсчитывать, сколькими поцелуями Сукуна опустится ниже, чтобы точно больше никогда не вздохнуть. Один, два, три, четыре… четыре… че… — Блять… Итадори сжимается весь, когда Сукуна языком мажет по низу живота, зубами начиная стягивать боксеры. Тут же приходит в себя, не до конца осознавая, как мог так надолго потерять над собой контроль, чтобы допустить подобное. — Стой! — ладонями обхватывает его щёки, бёдрами сжимая руку, успевшую проникнуть между ног. — Что? — смотрит таким собственническим, жадным, блядским взглядом, что бабочки в животе исполняют на бис, грозя сердцу отказом. — Я не могу… — произносит сдавленно Юджи. — А по-моему, можешь, — пальцами проводит по основанию его изнывающего от возбуждения члена, сдавливая головку. — У тебя в трусах мокро от одних только поцелуев. — Да блять, Рёмен, — прячет лицо ладонями, не выдерживая этого сексуального напряжения, — иди нахер со своими комментариями. Я сейчас умру от смущения. — Что мне сделать, чтобы ты перестал стесняться? — перехватывает одну из его рук, начиная её целовать. Мыслительный процесс сказывается появлением дыма, и вина за это лежит не только на шишке, которая скоро, если Рёмен начнёт её натирать, выпустит свои семена. Проблема в перегревшемся, раскалённом до красноты, котелке: предполагаемые Юджи варианты тут же испаряются, едва успевают достичь черепной коробки. Да и коробка сама вот-вот развалится на картонки. И Итадори весь по ощущениям такой — склеенный из бумаги, вырезанный далеко не по контуру и скомканный. Сукуна сам спросил, чем может помочь Юджи. — Разденься первым, — произносит не так уверенно, как успел порепетировать в своей голове. Звучит ещё хуже, чем казалось. — Что? — недопонимает Рёмен, приподнимаясь. — Ну что — что? Писюн, говорю, показывай. Сукуна отстраняется, действуя скорее на автомате, нежели осознанно. Так обычно бывает, когда не хочешь показаться тупым и делаешь всё, лишь бы себя не выдать. Однако никакой неуверенности от него не исходит. Наоборот, Сукуна, блять, как никогда решителен: — Если я покажу писюн, ты дашь мне наконец-то отсосать тебе? В матрице случается сбой. Итадори-таки становится исключением закона сохранения энергии, распадаясь на нечто, гораздо меньше и незначительнее самих фотонов, — настолько слова Рёмена кажутся неестественными, невозможными. Нонсенс. Парадокс. Сенсация для максимально узкого круга лиц. Другим словом, эксклюзив. Резолюция. — Угу, — кивает головой крайне растерянно. Раздражается, но вида не подаёт. Стягивает боксеры до колен, вызывая у Юджи красноречивое «Ох», и сам смущается, как мальчишка. — Ну что ты охаешь? — краснеет до кончиков ушей. — Писюнов не видел? — Господи, Рёмен… — не отводит от причинного, украшенного татуировками места взгляд, — мне это не кажется? У тебя там что… у тебя там… да? — Да. — Охуеть, — забывает о смущении, пальцами трогая полосочки на чужом члене, — сильно больно было? — Больно было не трахаться и не дрочить неделю. А бить — не особо. — А, понял. — Нравится? Кладёт свою руку поверх его, начиная толкаться в сжатую ладонь. Риторический вопрос задаёт: как бы Юджи ни стеснялся — то, что с ним делает Сукуна, не нравиться не может. Это интригует. Заводит. Склоняет к чему-то отчаянному, необдуманному, но разве обязательно у всего есть последствия? — Да, — отвечает, решая заткнуться к херам и полностью вверить себя страсти. В конце концов, он чертовски хочет Сукуну. И абсолютно поебать, что с его телом не так: он хотя бы на члене не бьёт татуировки. — Нравится. Мне нравится всё в тебе. Садится на колени, едва своим действиям отдавая отчёт. Здравый смысл всё ещё вне зоны доступа, но взывать к нему — последнее, что Итадори может себе сейчас позволить. Водит по основанию члена Сукуны гораздо увереннее, целует податливое тело в тех же местах, где были чужие губы на собственном, и опускается ниже так же — на счёт четыре. Раз, два, три… На трёх у Сукуны сбивается дыхание. Он ложится на спину, предоставляя Юджи всего себя, и это дико странно — отдавать ему инициативу. Нет. Просто дико. Странно — что все мышцы сводит, когда Итадори касается языком головки и долго-долго не проталкивает её в рот. Парализует наслаждением каждую клеточку тела, а ведь к минету Сукуна относится крайне скептично: не нравится пихаться в чью-то глотку. Предоставить свою, однако, никогда не выражает протеста. Сейчас же — сам насаживает Юджи на свой член, не справляясь с желанием оказаться у него во рту, пока он сам этого не изволит. Вмешивается в процесс, теряет голову от ласк, туманя разум погружением во взгляд слезящихся глаз: глубоко толкнулся. Никого так сильно, как Итадори, Сукуна никогда не хотел. — Какой же ты охуенный, — гладит его по голове, позволяя продолжать без ненужной подмоги. Однако Юджи решает придерживаться заданного Рёменом темпа. — Блять… Если Итадори продолжит заглатывать так глубоко, Сукуна кончит непозволительно быстро. И это его навыкам польстит. Не то чтобы прикольный минетчик, но дело это, во-первых, любит, а во-вторых, нравится, как Рёмен ёрзает по простыни, сбивая её к чертям и сжимая в ладонях. С каждым его сдавленным стоном делается увереннее. Даже находит смелости взглянуть на него украдкой ещё раз, чтобы убедиться, что он всё так же на него смотрит. И с члена его сняться с ухмылкой всего на мгновение, позволив себе пошлёпать головкой по языку, — щекам необходим короткий отдых. Картина — загляденье. Жаль, нельзя достать телефон и всё это непотребство сфотографировать, чтобы потом дразнить Юджи тем, какой у него, оказывается, блядский нрав. А этот румянец — вовсе сейчас не от смущения. Хотя, может, и от него: Сукуне мало его языка. Обещал себе не вмешиваться, но как же захотелось коснуться распухших губ пальцами… Обещал не вмешиваться, но от минета так кайфует впервые. Обещал не вмешиваться, но Юджи уже почти не стесняется. Кто ж знал, что дрочить себе, потираясь о чужие губы, так приятно. Сукуна закатывает глаза, откидывая назад голову. Доводит себя до предоргазменного состояния, болезненно сжимая головку, чтобы не кончать, и перехватывает инициативу: — Теперь моя очередь. Притягивает к себе, уводя в смазанный, влажный поцелуй. Укладывает на спину, принимая своё любимое с ним положение — когда сверху и между его ног. Оставляет по засосу на шее, груди и рёбрах, обласкивая рассыпавшиеся по коже мурашки ладонями, и гладит, гладит, гладит — испытывает острую необходимость касаться. Такую, что, если этого не делать, то жизнь потеряет смысл. А смысл жизни теперь, кажется, — просыпаться, и чтобы он рядом. Но это начиная с завтра. Сейчас — слушать, как он задыхается от удовольствия и постоянно стремится оттянуть за волосы: что до Сукуны, то вот он как раз таки прикольный минетчик — всегда заглатывает во всю длину, да ещё и задерживается так на несколько секунд при этом. Годжо такого Итадори не делал. Аж до северного сияния перед глазами. До искр — сгорела наконец проводка, и больше никаких глупых мыслей в коробке спутанных электропередач. Не сейчас. Не через силу. Только бы не начать вспоминать все самые кринжовые случаи из жизни, чтобы не излиться в следующую секунду в эту узкую глотку. — Да блять… — выгибается дугой, пальцами зарываясь Сукуне в волосы, — Рёмен, нахуй, прекращай так делать… Сукуна усмехается. А вибрация его горла заставляет всхлипнуть. Видит Бог, Юджи не хотел перебирать своё личное дело, где по датам и от А до Я рассортирован весь пиздец в его жизни. Началось всё, конечно, с его рождения… — Рёмен… мгх… блять… Каждый вдох застревает в лёгких стоном. Юджи хочется кричать, чтобы все на этаже знали, чем они тут по-соседски занимаются, только, боится, позора утром не выдержит. Тише надо быть, тише. Зажимает рот рукой, впиваясь зубами в ребро ладони. Мысль о том, как же ему от языка Сукуны охуенно, вытесняет из переполненного пустотой сознания любое воспоминание, что и на какую букву следует сразу после того, как родился. И отвлечься не получается ни на что. Не за что зацепиться. Как будто собственный Летучий голландец выбросил за борт, и всё, что до этого являлось океаном загонов, вдруг обратилось омутом экстаза. Как по волшебству. И Юджи больше не задрот, а охуенный парень, у которого сам Сукуна берёт в рот. Но такое только в сказках бывает. Или во снах, которые неоднократно ему снились и о которых едва получалось наутро молчать. Да и странно бы это было. Типа: «Йо, братан, мне тут твой корнишон приснился». «Спроси меня, что мне снилось, и я отвечу, что это был самый ужасный сон». «Рёмен, пиздец, мне приснилось, что у тебя два члена. Что бы ты делал, если бы у тебя было два члена?» Сукуна наверняка бы на это ответил: «Выебал бы тебя обоими», — и на этом бы закончился разговор. А ещё Юджи в таких вот снах обычно говорил: — Я сейчас кончу. И просыпался с диким пожаром в штанах. Только сейчас он не учитывает одного — это ему не снится. Сукуна заглатывает его член как можно глубже, обволакивая основание щеками, и, дожидаясь, когда Итадори изольётся ему в горло до последней капли, проходится по набухшей головке губами. Облизывается. И не даёт отдышаться, наваливаясь грудью на содрогающееся тело. Утыкается Юджи во взмокшую шею, жадничая воздухом.  Как же вкусно Итадори пахнет.  Сводит собой Сукуну с ума. Нечто похожее испытывал с первым бывшим. Он и учил всему, что касается секса: до встречи с ним Рёмен был крайне неумел, закомплексован и скован, однако быстро схватывал всё налету, понимая, как и где приятно очень-очень. Вот прям чтобы заставлять скулить. Лишать на мгновение рассудка. Жаждать большего. Умолять, необязательно ставя при этом на колени.  Хотя Юджи он бы сейчас с радостью стянул на пол с этой целью. Закончил бы ему так же, в рот, как мечтал, только нет необходимости: времени ещё будет предостаточно. Без разницы, куда и как, когда поскорее уже хочет кончить — по меркам не трахающегося несколько месяцев человека, Сукуна продержался до невозможного долго.  Главное — что не первый. Первым кончать никогда себе не позволяет: принципы. Расслабиться может, только когда уверен, что партнёр действительно получил удовольствие. Юджи — точно получил, по затуманенному взгляду видно, понятно по смазанным поцелуям без языка просто потому, что даже губами перебирать лениво.  Однако Сукуне с этим помогает очень бодро.  Додрачивает ему, скользя быстрыми движениями ладонью вверх-вниз. Даже устать не успевает, как тёплая жемчужная жидкость всего через несколько мгновений сочится сквозь пальцы, стекает густыми каплями на живот.  Сукуна спешит вытереть это непотребство — отдышится потом. В запасе, кажется, есть сколько-то минут, чтобы не думать о том, как после такого ебейшего оргазма собраться обратно по определяющим его как человека признакам. По ощущениям — одноклеточное существо. Такое же примитивное, как губка. Быть может, даже под именем Боб.  — Ну нет! Только не футболка с Наруто…