Настоящая любовь

Утро доброе всегда. Даже если у тебя болит голова, тебя тошнит и ты не помнишь, как провёл всю свою ночь и самое главное, где ты её провёл. Хотя нет, когда Юнги открывает глаза, все вопросы, которые были до этого остаются, но главным становится вопрос «где он?». Чужая квартира, чужие запахи, чужие звуки, издающиеся из кухни. Утро обещает быть ещё и весёлым. Перебирая все события из памяти, Юнги может вспомнить лишь то, как выпивал у барной стойки пятый коктейль. А дальше… Дальше голова раскалывается, стирая всё, что было потом. Единственное, что сейчас пугает Юна, так это вопрос — а что если он переспал с девушкой? Что если он сейчас находится у неё дома? Ещё страшнее думать — а что если он переспал с парнем? Что если он какого-нибудь парня соблазнил вообще и… Так, стоп. Юнги начинает понимать, что он в одежде, что уже радует. Голова раскалывается. Встать бы, конечно, не помешало. Ещё лучше сразу уйти из квартиры, избегая встреч с кем бы то ни было. Попытка встать не увечивается успехом — то-ли Юнги слишком быстро и резко встаёт, то-ли он и правда вчера перебрал, но ноги его не держат и держать не собираются, перед глазами тут же появляется чёрный экран ребристых маленьких сероватых точек, а уши резко закладывает, поэтому приходится тут же сесть обратно на край какой-то кровати. Видимо услышав звуки, которые доносились из спальни, хозяин квартиры решает проверить как там его «ночное приключение». Юнги не может даже просто лечь обратно, боясь, что сделает только хуже. Его немного подташнивает, а головокружение приходит на смену маленьким точкам. — Как ты? — Юнги даже не сразу поднимает голову, когда слышит тихое обращение к себе, когда слышит, что это парень. Тот подходит ближе, садясь на край кровати рядом с Мином, и ставя на свои колени тазик. Обычный тазик, который первым попадается на глаза Юнги, чей организм решает, что вот прям сейчас пора. — Аккуратнее! — Успевает лишь ошарашено сказать парень, хватаясь за тазик сильнее, перед тем, как Юнги выворачивает наизнанку. — Прости. — Выплёвывая в тазик остатки слюны и всё ещё не решаясь отодвинуться, хватаясь одной рукой за ручку этого тазика как за спасательный круг, произносит тихо Мин, а после его снова выворачивает. — Не извиняйся, всё нормально. — Парень придерживает волосы, чтобы те не лезли в глаза и не мешались, за что Юн снова благодарен, пока что только мысленно правда. — Как ты себя чувствуешь? — Заметив, что тошнота у гостя вроде бы прошла, интересуется парень. Юнги не отвечает, а лишь поднимает свободную руку и двигает кисть из стороны в сторону, показывая, что как бы не очень, но терпимо. Кажется, это утро Юнги запомнит надолго. Зато ночью оторвались прям, выпили на славу, не правда ли? Стало ли ему легче? Конечно нет, стало хуже физически, а морально так и вообще ничего никуда не сдвинулось. — Приляг, тебе нужно отдохнуть. — Мин наконец-то решается отпустить тазик и поднять голову, посмотрев на своего получается «спасителя»? Зависает так, словно компьютер или телефон не могут загрузить что-то. Спаситель слишком знакомый, слишком знакомый, слишком… Только вспомнить как-то не получается. Получается, но из рук вон плохо. — Спасибо. Кто ты? — Хриплым голосом спрашивает наконец Мин, выпивая после стакан воды, уже протянутой парнем. — Я — Чон Хосок, можешь звать как удобно. Бармен из клуба, в котором этой ночью ты решил прекрасно напиться. — Юнги ложиться на кровать, отдавая стакан обратно этому «бармену» и закрывая ладонями лицо. Точно! Бармен! Он же всё уговаривал Юнги остановиться и не пить больше, потому что слишком много алкоголя. — Тебе, наверняка, интересно как ты здесь оказался, но я предлагаю обсудить это позже, когда ты хоть немного начнёшь соображать. — Юн кивает своим же мыслям или парню — сам не понимает, если честно. Хосок же уходит из спальни, оставляя парня одного. Такое громкое, хриплое и важное: «Не хочу сейчас быть один. » Юнги проглатывает где-то внутри. Оно оседает болью на всём организме и отдаётся особенной тоской в сердце. Он и так всегда один. Каждый день. С самого детства, когда его не приняли родители, и потом, в подростковом возрасте, когда они от него полностью отказались для себя, и сейчас, когда он наконец может не бояться, что на него накричат или изобьют свои же родители. Он всегда один. Юнги привык бороться со всем сам, на едине с собой. Он привык всем всегда говорить, что всё отлично, всё шикарно, с ним всё хорошо. Привык улыбаться, чтобы никто не заподозрил обратное, и идти дальше, будто ничего и не было. Будто внутри ничего не ломалось. Сегодня, наверно, первый раз, когда он так сильно не хочет оставаться один. Хочется позвонить Чонгуку, услышать его голос. Хотя бы просто помолчать в трубку, слушая его рассказ. Обычно в такие приступы одиночества Юнги берёт гитару и начинает что-то играть или петь. Нл сейчас не может. Хочется разодрать на себе кожу, хочется кричать во всё горло, но единственное, что он позволяет себе — молчать. И это молчание в его случае всегда было самым громким криком. Мысли путаются в голове, одну целую собрать не получается. Слишком тяжело, слишком тихо, слишком не так, как нужно. Осознание бьёт по всему телу и отдаётся болью где-то в грудной мышце, называемой сердцем. Осознание того, что Чонгук сейчас с Тэхёном. Всегда теперь с ним будет. А Юнги — что? Юнги — ничего. Ни-че-го. Пустое место. Он не играет важной роли в жизни Чонгука. Чонгук его не любит, никогда не любил. Острое желание взять в руки маленький, но очень острый, нож и провести им, слегка (или неслегка) надавливая на кожу в районе рёбер. По старым шрамам, оставшимся там ещё с шестнадцати лет, после того, как его, в очередной раз избил отец и запер в комнате. Хочется, не смотря на то, что уже года три не дотрагивался ножом до кожи, считая, что уже перерос тот возраст, в котором можно было заниматься этим. Хочется как тогда. Тогда он сам справлялся с одиночеством и своей болью — он сам резал себе кожу в районе рёбер на правой стороне. Это всегда отвлекало его от душевной боли, будто чувствовать физическую намного легче. Проще перебинтовать потом свои раны, спрятав их под одеждой, намного проще, чем бороться со своими же мыслями. Это отвлекает. Он наносил себе порезы, когда было больно, страшно, когда даже стены осуждающе молчали в его комнате, закрытой отцом на замок, когда хотелось кричать. Нужно было, чтобы никто не видел этих порезов, ни отец, ни мать, ни друзья, именно поэтому он выбрал это место на своём теле. Заметить порезы можно было лишь в том случае, если полностью раздеть его. — Тебе хреново?.. — Скорее констатирует факт, чем задаёт вопрос, неожиданно заглянувший к Юнги хозяин квартиры. Парень, лежащий на кровати бледнее, чем простыни на ней и, если бы не одежда, он бы слился уже воедино с этой белой тканью. — Тебе бы выпить хотя бы чай. — У порога комнаты Хосок ставит всё тот же тазик на всякий случай, а сам проходит внутрь и присаживается в ногах на кровати, держа двумя руками стакан чая с лимоном. Юнги отрицательно машет головой в отказе. — Нужно выпить. Или ты сам, или я его в тебя залью. — Кажется боясь такого исхода, Юнги всё же принимает сидячее положение, оперевшись о спинку кровати, в чём ему помогает хозяин всего этого. Чай пьётся неохотно, но под пристальным присмотром Хосока. Через несколько минут Юнги решает встать лишь для того, чтобы сходить в «по делам» в ванну и лечь обратно, в чём ему, точно так же, помогает бармен. После чего Мин ложится и тут же засыпает.

***

— Гук, у меня просьба. Если это напрягает тебя, то скажи сразу. — Тэхён… мнётся и переживает? Спустя пять лет почти? Только тогда он испытывал такие эмоции. Чонгук и Тэхён сидят на кухне. Чонгук пьёт свой кофе, Тэхён — чай. День движется к вечеру, солнце начинает садится и последними лучами освещает всё ещё землю. Чонгук вдруг думает о том, что скоро, через несколько часов, станет темно, тускло, но не одиноко, как всегда — с ним останется его оживший сон, который теперь стал реальностью. — Какая просьба? — Чонгук делает очередной глоток своего любимого кофе, пытаясь не смотреть в глаза Тэхёна. Куда угодно, только не на него. Почему то сейчас это кажется страшным, неправильным, слишком быстрым и странным. — Я могу жить у тебя? Мне правда некуда идти, но если ты против, то я могу снимать квартиру. — Ким крутит тонкое кольцо на своём пальце, то снимая, то снова одевая и прокручивая его, чтобы успокоиться. Он тоже не смотри на Чонгука, подавляя в себе странное желание только на него и смотреть. — Оставайся у меня. Это нам не помешает думаю. — Кофе предательски не вовремя кончается, и Чонгуку приходится отставить чашку в сторону. Вся обстановка в комнате выглядит такой неловкой, неудобной, стеснительной. — Спасибо. — Кивает Тэхён, решая тоже допить остатки своего чая. — Поможешь завтра забрать мои вещи? — Да, конечно. — Разве можно отказаться? Это же Ким Тэхён — ему не откажешь. Так и проходит вечер: скомканно, стеснительно, неловко. Они боятся сказать друг другу что-то лишнее, ищут темы для разговоров слишком долго и в итоге просто залипают в телефонах, делая что-то своё. Ночью Чонгук переселяет Тэхёна на большую и удобную кровать, а сам устраивается на диване. В мыслях у Чонгука слишком много всего. Единственное, что он успевает вытащить из этого бурного потока внутри своей головы — это то, что вся эта неловкость, которая присутствовала сегодня, очень скоро должна пройти, если они и правда поладят. А они поладят, иначе и быть не может — думает Чон, засыпая. Тэхён как-то долго смотрит в потолок, не решаясь о чём-то думать, потому что знает, что это не приведёт ни к чему хорошему. Страшно начинать всё вот так — сначала, с чистого листа, теряя всё, что так долго пытался создать. И, да простит его Чонгук, он скучает, безумно скучает по Богому. Скучает по своему личному источнику боли. Невыносимо скучает.