Настоящая любовь

Юнги просыпается ночью. Странное чувство: ночью гулял, под утро каким-то образом оказался в чужой квартире, днём проснулся на час, снова уснул и сейчас проснулся опять ночью. Будто он переходит на ночной режим. Тело всё ещё ломит, но уже легче. Возле окна, как оказалось, стоит рабочий стол, за которым и сидит сейчас хозяин квартиры. Ночь, а он не спит. Юнги морщится, чтобы разглядеть его лучше в тусклом свете спальни. Удаётся лишь рассмотреть спину и потрепанные волосы. - Как чувствуешь себя? - Парень кажется догадывается каким-то образом, что Юнги уже и не спит вовсе. - Лучше. - Голос Мина немного хрипит, а сам он падает обратно на кровать, прекращая попытки рассмотреть хозяина квартиры, сидящего позади него. - Не разбудил? - Хосок что-то щёлкает на компьютере, прекращая писать. И на миг вся эта обстановка кажется Юнги уютной, домашней, родной. Он бы хотел вот так уютно жить с Чонгуком. Только не в роли друга. - Нет. - Мин прикрывает глаза, как-то слишком громко выдыхая. Хочется курить. Он понимает, что нельзя, не сейчас, да и не разрешит ведь этот парнишка, но курить хочется так, будто это его воздух, без которого он сейчас задохнётся. Нет, Юнги, не ври сам себе. Твой воздух, без которого ты задохнёшься - Чонгук. - Хочешь есть? - Серьёзно? Этот парень готов прямо сейчас идти и готовить что-то, чтобы накормить почти незнакомого ему человека? Он вообще нормальный? - Хочу курить. - Слишком откровенно, слишком просто, слишком правдиво признаётся Юн своим тихим и хриповатым голосом. - Курить не выйдет. Могу лишь накормить. - Юнги слышит, как Хосок поворачивается на стуле к нему, бросая что-то писать и уделяя всё своё внимание на рассмотрение чего-то в стороне Юнги. - Хорошо, я бы не отказался. - Мин не уверен, что его не вывернет наизнанку после того, как он поест, но попробовать стоит. - Я позову? Или тебе сюда принести? - Да кто такой этот Чон Хосок? Почему он даже не жалуется как-то, а мило и спокойно, заботливо даже предлагает что-то сделать, помочь? - Позови лучше. - Юнги прикрывает глаза, слыша лишь то, как парень выходит из комнаты, прикрывая за собой дверь. Интересно, как там Чонгук? Он писал Юнги? Он... скучает? Или даже не заметил пропажи? Знать несильно хочется, потому что Юн не готов к реальности. Не готов к тому, что Чонгуку он и даром не сдался. На рабочем столе по-прежнему тускло светит настольная лампа, открыты какие-то тетради и закрыты жалюзи, чтобы никто с улицы не мог проникнуть даже на каплю в этот домашний уют и комфорт, чтобы никто не посмел нарушить, притронуться к самому драгоценному - к семейному очагу. Юнги настолько уходит в себя, что забывает о том, где он находится, чья это квартира, кто её хозяин. Ему очень хотелось бы жить именно так, именно в семейном очаге. Даже если это будет одна маленькая комнатка, которая будет именно такой, он был бы счастлив. Дышится здесь легче, свободнее, спокойнее. Ещё бы покурить, хотя бы одну затяжку и станет ещё легче. Даже Чонгука не нужно сейчас, потому что Юнги испортил бы это спокойствие чувствами к нему. Чонгук остаётся где-то за гранью этой комнаты, и туда, к Чонгуку, очень страшно идти. Страшно снова чувствовать ту боль от безответных чувств. Даже умереть было бы не так страшно - думает вдруг Юнги, но тут же пытается отогнать от себя эти мысли. Любить очень страшно. Особенно так - полностью, с головой окунаясь в этот омут. Омут, из которого никто тебя не вытащит, кроме тебя самого. Так за мыслями Юн и не замечает, как Хосок открывает тихонько дверь комнаты, шепча тихое "не спишь?". - Нет. - Отвечает Мин, вздрагивая от неожиданности всем своим телом. - Прости. Напугал. - Делает вывод хозяин квартиры. - Всё готово. Пойдём? - Хосок проходит внутрь комнаты, протягивая руку своему подопечному, чтобы помочь встать. - Спасибо. - Юнги, еле встав на ноги, опирается всем телом на Чона, перекидывая одну руку ему через плечо, и чувствуч на своей талии чужую крепкую хватку. Так они и доходят до кухни. В помещении довольно тепло, но Мина немного знобит, будто от холода. - Присаживайся. - Заботливо посадив Юнги на кухонный диванчик, Хосок накладывает ему какую-то молочную кашу, кажется она даже не на молоке, а на воде, но Юн не разбирается в кашах, тем более таких. - Я не... - Лишь от вида еды тошнота подступает к горлу и желание есть отступает тут же. - Мне тебя самому кормить, как ребёнка? - Хосок для большей уверенности берёт сразу ложку в руку, и Юнги ничего не остаётся, как перехватить эту самую ложку и начать самому давиться этим. Сегодня он отсюда уедет. Вечером. Когда станет лучше. Он больше не будет мешаться здесь. - Мне нужно покурить. - Когда остаётся пару ложек каши, а организм хочет избавиться от всего того, что только что поступило в желудок, Юнги решается попросить ещё раз. - Пожалуйста.. - И это так жалко, звучит жалко и выглядит тоже. Юнги таким себя никогда не чувствовал. - Ты расскажешь, что у тебя случилось? - Юнги мотает отрицательно головой. Не расскажет. Не готов. - А если я разрешу выкурить сигарету? - Соглашаться страшно, будто бы он сейчас предаёт кого-то за конфетку, но Юнги отказаться не может. - Обещай, что расскажешь правду. - Обещаю. - Хосок тяжело выдыхает, он до последнего не хотел разрешать парню курить. Но раз уж на то пошло, то придётся. На часах 03:48, когда хозяин квартиры возвращается на кухню с пачкой сигарет, отрытой где-то в шкафчиках рабочего стола, который стоит в той самой уютной спальне. На улице совсем темно, когда Юнги открывает окно на кухне, и садится на пустой подоконник. Второй этаж многоэтажного дома. Просто. Тихо. Одиноко. Ночь. С первой же затяжкой становится легче. Будто он наконец дышит полной грудью. Будто нет всех этих глупых чувств и проблем от них. Будто нет Чонгука, которого он так любит. Будто его сейчас не тошнит и не знобит, хотя на улице довольно жарко. Только сейчас, поворачиваясь к хозяину этой маленькой квартирки, Юнги видит его синяки под глазами от недосыпа, уставший вид, растрёпанные волосы и мятые вещи. Парень выглядит очень по-домашнему. И Юнги думает о том, как же повезёт тому, с кем этот парень проведёт жизнь. И в этот самый момент Хосок подходит ближе и кладёт свою руку на лоб Мина. - У тебя температура. - Делает вирдикт уставшим голосом. - Иди ложись, я сейчас лекарство принесу. - Забирает длинными тонкими пальцами сигарету, тушит и выкидывает, заставляя встать Юнги с подоконника и закрывая после окно. Ослушиваться бесполезно. Сил совершенно нет, поэтому Юнги просто идёт в спальню, подчиняясь указаниям хозяина квартиры. Через несколько минут в него уже пытаются запихнуть невкусное лекарство, и Юнги, наверное, впервые за десять или пятнадцать лет позволяет себе побыть ребёнком, который не хочет пить лекарство. Он всегда молчит о том, чего не хочет, но именно сейчас он просто хочет побыть слабым человеком, который нуждается в заботе. - И почему ты строишь из себя сильного, когда тебе нужна помощь? - Хосок присваивается рядом на край кровати только после того, как впихнул всё-таки лекарство в Юнги. - Я не хочу нагружать других своими проблемами и навязываться. - Кто этот Хосок всё-таки? Почему с ним так легко разговаривать? Почему именно сейчас хочется говорить только правду и ничего кроме неё? Почему именно сейчас хочется быть искренним и открытым? - Но если ты не попросишь о помощи, то никто ведь и не поможет. - Чон берёт одну руку Юнги в свою, поглаживая бережно костяшки. - Мне и не нужна помощь. - Или нужна. Юнги уже не понимает ничего ни в окружающих, ни в себе. - Ошибаешься. Ты же просто боишься показаться слабым. Разве не так? Ты даже себе боишься признаться в своих слабостях. - И вот она самая настоящая правда, которая падает на голову резко, не давая шанса опомниться и понять, что происходит. Вот она, та правда, которую Юнги и правда боится. - Ты прав. - Юнги отводит взгляд на несколько секунд и возвращает его, разглядывая растрёпанные волосы парня, сидящего рядом. - Меня с детства учили, что я могу полагаться только на себя. Мне трудно представить, что кто-то может знать мои слабости и помогать мне в трудные минуты. - Он проглатывает ком в горле, который сдерживает слёзы. - Я не могу позволить самому себе открыться другим людям. Не умею делиться проблемами и просить помочь. Если бы ты не решил мне помочь сам, то я бы был сейчас один в своей квартире и запивал алкоголем всю эту боль. - По щеке катится первая предательская слеза, которую не удаётся сдержать. - Раз уж ты так открылся мне, то я хочу попросить тебя, чтобы ты хотя бы мне открывался. И я обещаю, что никто не узнает из этого разговора и из последующих ничего... Только если тебе станет легче. - Голос у Хосока такой нежный, успокаивающий, заботливый. Юнги не удерживает и последующие слёзы, которые продолжают стекать по раздражённой и без того коже. - Не бойся мне открываться, пожалуйста. Не держи это всё в себе. - Хосок наклоняется ближе и вытирает дорожки слёз своими тёплыми и мягкими пальцами. Словно любимая мама. Словно он дома. В своей пристани. И словно ему больше никуда не надо. *** Пьяный Богом зрелище, честно говоря, так себе. И видеть его сейчас таким разбитым Тэхён не хотел бы. Не хотел бы по нескольким причинам. Самая главная - подтвердить свои чувства. Он ведь увидит Богома, и ничего не останется, кроме как понять, что он его правда "любит". Это страшно. Страшно потому что он так ещё никогда, наверное, не любил. Если бы кто-нибудь знал, что происходит у него внутри, было бы сложно объяснить всё это. Он разрывается на части от безысходности, неправильности решений и неуверенности. Изменять своим принципам ужасно, но не просыпаться каждый день с Богомом в одной кровати, не целовать его, не провожать на работу, не соблазнять на рабочем месте кажется ужаснее в миллиарды раз. Тэхён так и стоит, у входа в их дом. Просто стоит и смотрит на своего Богома, который пьяный смотрит в ответ с вопросом в глазах: "неужели ты решил изменить своим устоям ради меня?". Тэхёну так хочется поцеловать этого пьяного, но не менее любимого человека. Поцеловать и остаться здесь, дома, простив всё. Но где-то за дверью этого дома стоит Чонгук, который ждёт Кима вместе с вещами. И это возвращает в реальность. - Я пришёл вещи забрать некоторые. - Ким обходит Богома, сдерживая свои порывы из последних сил, и направляется в свою комнату за вещами. - Ты уходишь? - Столько боли...? В этих словах. - Да. Ты знаешь, что я не могу остаться. По крайней мере сейчас. - Как можно безразличнее говорит Тэхён, складывая в спортивную сумку одежду из своего шкафа. Богом, немного пошатываясь, уже стоит на входе в комнату, разглядывая своего любимого парня. Не просто так он выбрал его тогда, четыре года назад. - Прости меня, Тэ. Это была ошибка. Останься пожалуйста. - Столько грусти в этих словах, столько разбитости, столько слабости. Тэхён только сейчас понимает, что он - единственная слабость Богома, о которой мало кто знает. - Ты знаешь, что я не прощаю такие ошибки. - Ким закрывает сумку, забирая с тумбочки у кровати свои маленькие побрекушки, и подходит вплотную к Паку, заглядывая в пьяные глаза. Сколько он уже пьёт? День? Два? По его виду непонятно, но вид этот откровенно так себе. Настолько "так себе", что у Тэхёна сердце сжимается. Хочется поцеловать Богома, хочется сказать, что он никуда не уйдёт, что он простил. - Прекращай пить, котик. - Только Ким собирается на выход, как Богом ловит его за запястье левой руки, которое всё ещё обмотано бинтом. - Что это? - Пак не тупой, он прекрасно соображает и в пьяном виде, что его маленький мальчик разбил себе руку из-за него. Подтвердить свои догадки конечно страшно и не хотелось бы, но что-то другое Богом и предположить не может. - Не твоё дело, Пак. - Догадки подтверждаются, и Пака в буквальном смысле начинает бесить от себя самого и трясти от увиденного и осмысленного. - Ошибаешься, Тэ. Это из-за меня? - Богом уже чуть ли не плачет, и Тэхёну даже неловко от всего этого абсурда. - Я же сказал. Не твоё дело. - Тэхён выдёргивает свою руку и обходит Богома, не останавливаясь больше нигде и выходя тут же на улицу. К Чонгуку. К Чонгуку, который как верный пёс ждёт его у машины. К Чонгуку, который никогда не предаст. К Чонгуку, который лучше в миллиард раз Богома. Но к Чонгуку, который не любим настолько, насколько любим Богом.