Настоящая любовь

По окнам бьёт дождь, направленный безжалостным ветром прямо в стёкла. И Юнги, нехотя, открывает глаза, осознавая, что уже утро. Чонгук недовольно фыркает во сне и отодвигается ближе к стене, когда Мин решает, что пора вставать и идти готовить завтрак. Он старается тихо выйти из спальни, почти не дыша, чтобы не разбудить так мило сопящего его Крольчонка. — Доброе утро. — Неожиданный шёпот заставляет вздрогнуть и застыть прямо в проходе на кухню. Только сейчас Юнги обращает внимание на кофейный аромат, витающий в воздухе. — Доброе. — Хрипит, проходя к раковине и набирая себе холодной воды. Юнги чувствует прожигающий взгляд на спине, и чувство тревожности охватывает его за считанные секунды. — Нам надо поговорить. — Выдавливает из себя наконец Хосок, продолжая сидеть на кухонном диванчике за столом и отпивать свой утренний напиток. — Давай, — Юнги присваивается за стол напротив и чувствует, как внутри всё сжимается, будто предчувствуя что-то неладное, — конечно. — Я. — Юнги видит, как мнётся Хосок, смотря на свои руки. И таким он видит Хосока впервые. Хосок — это о чём-то комфортном, довольно умном и осознанно, сильным и смелым, и постоянно держащем всё под контролем. Хосок, сидящий сейчас перед ним — что-то новое, неизведанное, пугающее. — Мне. Мне нужно уехать к родителям. И наступает оглущающая тишина, настолько напряжённая, что ушные перепонки готовы лопнуть. Юнги не готов. Не готов отпускать Хосока сейчас. Хосок — его единственная надежда на светлое будущее. Он без него теперь не умеет, не может, не знает как. А Хосок тоже. По уши в Юнги, разучился дышать нормально, держать себя под контролем. Разучился быть один, и осознание этого до чёртиков пугает его с каждым разом всё больше, заставляя не спать ночами, а писать доклады, заучивать новые темы из университета и пить как можно больше кофе. Лишь бы не думать. Не думать о чужих чувствах, которые никогда не будут принадлежать ему. Не думать о том, какой же всё-таки Юнги красивый и нежный, какой комфортный, когда только просыпается и какой заботливый, когда любит. Не думать о порезах на чужом теле, не зацикливаться на чужих глазах. Не думать о том, что хочется слышать чужой голос как можно чаще. Не думать о том, что в телефоне скачаны все песни, написанные и исполненные Юном. Не думать о том, как рядом с ним тепло, и не мёрзнут руки, как осень становится счастливой и тёплой, приобретая всё более яркие цвета. Не думать ни о чём, что неразрывно связано с Мин Юнги. Нельзя. Запрещено. Опасно. На двери, ведущей в будущее вместе с этим лучезарным парнем, преклеена большая предупреждающая надпись: «Не влезай! Убьёт!». И Хосок боится этого. Боится переступить черту, зайти за грань, сломать все стены, которые сам выстраивал, а потом понять, что с надписью не ошиблись, что, действительно, убьёт. Хосок боится зависимостей, они не приводят ни к чему хорошему. — Надолго? — Спустя некоторое время решается на вопрос Юнги. Ему кажется, будто без Хосока он не справится, будто не разбирется даже как дышать. — Я не знаю. — Три слова, сказанные полушёпотом тяжело и звонко бьют по ушным перпонкам. И Мин просто кивает. Не нужно много слов. «Я не знаю» ощущается ужасно больно. Временной промежуток растягивается от нескольких дней или недель до потрёпанного ломающего навсегда. Что если Хосок уедет навсегда? — Я хочу ещё спросить кое-что. Это касается тебя. — Нарушает тишину Хосок. — Позволишь? — Юнги забывает, как дышать, понимая, что «навсегда», он не выдержит, и просто кивает, чтобы не заставлять ждать ответа. — Зачем ты режешь своё тело? Да что за день такой? Почему что ни слово от Хосока, так в самое сердце? Именно по больному? — Чтобы заглушить моральную боль физической хотя бы ненадолго. — Хрипит Мин, пытаясь держать себя в руках. — Почему ты продолжаешь это делать время от времени? Ведь сейчас всё налаживается. — Не останавливается парень. Юнги очередной вопрос заставляет погрузиться в себя. В воспоминания, что гниют на самом дне внутри него, не давая местами идти дальше и спокойно дышать, заставляя думать о том, жив ли он, или это всё всего лишь один длинный сон. Он не помнит, когда это началось. Когда он впервые потянулся к лезвию настолько уверенно, что его уже ничего не могло остановить. Он тогда бился в истерике, после очередной ссоры с матерью, царапал пол ногтями и молил, чтобы это состояние прошло. И на глаза попалось лезвие. Тонкое, блестящее, совершенно новое и забытое. Сначало это была маленькая царапина — на большее не хватало смелости. Но с каждым днём хотелось всё больше уйти от моральной боли. Порезы становились больше, а потом и глубже. Тело покрывалось новыми и новыми шрамами, а истерики и срывы становились всё чаще. — Я привык к этому. — Юнги вскакивает из-за стола и наливает себе холодной воды, умываясь ей же. — Я привык к боли. — Неужели ты не думал всё это прекратить, сделав немного другой порез? — Хосок допивает остатки своего напитка и оставляет свой бокал в сторону. — Неужели ты не думал просто прекратить, и жить без этого? — Думал. — Юнги опирается на столешницу, рассматривая блестящие из-за освещения волосы Чона. — Но я не могу. Будто во мне присутствует глупое желание продолжать чувствовать эту боль. — Прекращай резать своё тело. Пожалуйста. Это не лист бумаги. — Хосок встаёт и подходит ближе к Мину, но не позволяет себе зайти за край, понимая, что ничего хорошего тогда не произойдёт. Он берёт руки Юнги в свои, поглаживая их и заглядывая в глаза напротив. — Ты ведь прекрасен. — Почти срываясь на шёпот и чувствуя, как глаза предательски слезятся. — Пообещай. Прошу. — Юнги громко сглатывает, зажмуривая глаза. — Обещаю. — Так же шепчет, пытаясь держать себя в руках. Ему теперь нужно быть сильным. — Спасибо. — Одними губами произносит Хосок и прислоняется своим лбом к чужому, стараясь ровнее дышать. Дайте совсем немного времени. Его катастрофически мало.