Алатфар.

Ледяные капли застилали стекла, продрогшие верхушки сосен и кедров, в тщетной попытке укрыться от острых порывов ветра, жались друг к дружке, словно новорожденные котята. Трава и кустарники с наслаждением впитывали влагу. В отличие от могучих великанов, они не жаловались на непогоду: дождю радовались и растения, и животные, а ветер не был помехой — надежно защищенные пышными кронами и крепкими стволами они не обращали на него внимания. Было в этой картине нечто знакомое: скрип ветвей, слезливым стоном раскатывался по лесной чаще, а листья и травинки ниже лишь весело шелестели, когда на них падала очередная живительная капля. Умываясь, листва будто становилась ярче и свежее, и тут же перед глазами падала, сломанная жестокими воздушными потоками, то ли сосновая, то ли кедровая ветвь. Вода, скатывающаяся с хвои, чудилась горячими слезами, а сочащаяся смола — горячей кровью. Вторя навалившемуся бессилию, грузные тучи колючим, удушающим одеялом окутывали небо, и казалось, что весь мир остервенело крутится как волчок в попытке сбросить с себя что-то раздражающе зудящее. Ботинки приминали и без того клонящиеся к земле травинки, ладони то и дело скользили по мокрым стволам, пытаясь найти какую-нибудь точку опоры. Парень, шатаясь словно пьяный, брёл по густой чаще. В голове было пусто, хотя еще несколько минут назад ее наполняли спутанные мысли и бурлящие чувства: решимость, легкая грусть, смирение, потаенный ужас — сейчас они были словно подернуты едким сигаретным дымом, не было ни одной яркой эмоции. Мир вокруг как будто выцвел, посерел. Легкая голова и тяжелое тело — этот диссонанс не позволял юноше ускорить шаг, и, несмотря на спешку, он еле волочил ноги, надеясь уложиться в отведенный ему час. Между молочно-белых дымчатых витков, заменяющих собою мысли, мелькнуло отчаянное предположение, но утомившийся разум не собирался ничего предпринять, и, безысходно моргнув где-то на периферии сознания, вопрос распался на маленькие капельки, тут же влившиеся в мутную дымку. Легкие наполнялись до чёртиков приятным ароматом влажности, мокрые, отросшие за год скитаний волосы липли к лицу, а насквозь пропитанная одежда неприятно холодила тело. Гарри не было до этого дела, теперь ему ни до чего не было дела. Что может волновать уже мертвого человека? А именно таковым парень себя и считал, еще секунда — и он вышел на поляну, воздух над которой был сухим, теплым и невероятно тяжелым. Несколько десятков глаз обожгли парня своим вниманием: испуганным, злорадствующим, обреченным, сочувствующим. Но только одни обдали ледяным спокойствием и брезгливым раздражением. Гарри не слышал, что говорит существо напротив, он лишь наблюдал, лениво подмечая незначительные детали: вот рослый, высоченный мужчина с грубыми, словно вырубленными топором, чертами лица нервно теребит пальцами рукав мантии, сжимая и разжимая кулак, вот изможденная, но статная женщина с русыми, аккуратно забранными в низкий хвост волосами медленно отворачивает голову, пробегая погасшими глазами по чаще, а вот знакомое лицо — тоже женщина, грациозно извлекающая из рукава черной мантии палочку, в ее глазах колышется отчаянная решимость, лицо осунулась и даже как-то постарело с последней их встречи, блондинистые локоны, раньше, наверное, были выпрямлены и красиво уложены, но теперь выцвели, потеряв весь лоск, и торчали в разные стороны. Здесь стояли многие: и те, кого он знал или мельком видел, и те, кого наблюдал впервые. Равнодушно взглянув на наставленную на него палочку, Гарри поднял взгляд, встретившись с ярко горящими алыми радужками. Юноша безучастно склонил голову набок, изучая реакцию существа напротив. Заметив налившиеся бешенством зрачки, он кивнул самому себе и опустил вмиг потяжелевшие веки, до его слуха успело долететь шипящее заклинание, прежде чем он погрузился в умиротворяющую темноту.