25-й час

К полудню рабочего дня к Ольге заходили на чаёк сотрудники, чаще всего доцент Бажин и ассистент Родич. Чуть реже заглядывал преподаватель Горин, который старался как можно быстрее сделать дела и свалить домой или еще куда. Горин был очень занятым человеком, чем он занимался, кроме учебы в аспирантуре и подготовке к защите диссертации, не ведал никто, но о том, что ему катастрофически не хватает времени, знали все. Во время чаепития обсуждали новости столичной медицины: кого повысили, кого сняли, кто чем отличился. Сегодня Родич вспомнила одного из знакомых своей матери, недавно ушедшего на пенсию с должности главного врача пятой городской больницы. — До недавних пор Шнополь заведовал неврологическим отделением в НИИ психического здоровья, — рассказывала она, — он там проработал около дцадцати пяти лет, двадцать из которых заведовал отделением. Заведовал и заведовал, и вдруг его снимают. Со скандалом, как не справившегося с руководством. Развалил, короче, отделение. Что же это такое получается — столько лет справлялся и вдруг не справился? Много лет работал, благодарности получал и вдруг развалил? Все сотрудники были в шоке и недоумении до тех пор, пока не узнали истинную причину от директорской секретарши, которая крутила роман с одним из врачей-фтизиатров. Причина оказалась сугубо экономической. — Заносить перестал? — понимающе ухмыльнулся Бажин. — Хуже — бизнес сорвал. Институт по жизни закупал препараты на стороне, соответственно, директор получал за это откаты. Против традиций не попрешь. А Шнополь года два назад вдруг захотелось развивать свое отделение. Возможно, что мужик, достигнув пенсионного возраста, просто хотел доказать, что у него ещё есть порох в пороховницах, какой руководитель, много пользы родному институту может принести. Положение работающего пенсионера ведь такое, надо постоянно подтверждать и доказывать свою состоятельность. Даже при том, что большинство руководителей в институте — пенсионеры. В общем, начал Шнополь неплохо, даже, можно сказать, хорошо — уже через полтора года, а для любого уважающего себя научного института полтора года не срок, там все вопросы очень долго решаются, институт перестал закупать препараты. Мало того — начали продавать свои. А продажа не покупка, с нее положено платить откаты, а не получать. Дальше продолжать или и так всё понятно? Родич Ирина Владимировна не сразу поступившая в институт и пришедшая в аспирантуру после двухгодичной работы, была на вдвое младше Бажина. Держался он с Ириной Владимировной за панибрата, но при всем том обращался к ней по имени-отчеству и на «вы», а она звала его по имени и тыкала. Иерархические издержки. — Одно не ясно, — сказал Бажин. — Если собственное производство психотропных било директора по карману, то зачем он его разрешил? Вряд ли там что-то делалось без высочайшей санкции.  — Идея правильная, полезная, отвергнешь ее или начнешь тормозить, сам подставишься, — продолжила Родич. — У любого начальника куча врагов, а уж у директора НИИ психического здоровья целое полчище. — Два года ждал! — вставил Бажин. Мужчина не столько слушал сплетни, сколько думал о своём и, конечно же, желал побыть рядом с Ольгой. После того вечера он то и дело пытался попасться к ней на глаза, заходил по незначительным поводам, приглашал к себе на лекции. Ольга же слушала в пол уха и закончив с историей болезни гражданина Разумского. Постоянного клиента 37 лет из строительного бизнеса. Жёстко сидящего на кокаине, как следствие — неуравновешенная психика. В сумме с комплексами из-за низкого роста получается сексуально озабоченный сгусток ненависти и зла. Следующей история болезни Савченко Максима Валерьевича. Пациента, больного шизофренией. «Шесть дней в неделю 26-летний Максим раздаёт флаеры на московских улицах. Он зарабатывает на этом 23 тысячи рублей в месяц, что его не устраивает. Максим всегда мечтал о семье и детях, но понимает, что с такой зарплатой ему не хватит денег на жизнь в Санкт-Петербурге. Он уверен, что низкий доход — главная причина, по которой ему не удаётся завязать отношения с женщинами. Максим закончил МГТУ имени Баумана по специальности «промышленная логистика», но никогда по ней не работал. Ещё до университета, в 15 лет, у него впервые случились галлюцинации: он был уверен, что видит летающие тарелки. В 24 года, когда Максим уже четвёртый раз лежал в психиатрической больнице после очередного приступа психоза, ему сообщили диагноз — параноидная шизофрения. «Во время обострений я мог стоять на одном месте несколько минут и агрессивно реагировать на прохожих, — вспоминает Павел. — В итоге меня забирали менты, а потом передавали санитарам. Агрессия моя, я считаю, связана с недостатком денег и любви. Я всегда завидовал богатым и женатым. А глюки были в основном про известных людей: мерещились Путин, Клеопатра, Медведев». — Ладно, я побежала работать, — очнулась Родич и быстро выйдя из кабинета, прикрыла за собой дверь. Ольга подняла взгляд на Андрея, но он никуда не собирался, судя по тому, как расслаблена была его поза. Он потягивал чай из своей кружки, принесённой из собственного кабинета и в раздумьях потирал поросший подбородок. — Ольга Сергеевна, какие у вас планы на вечер? — поинтересовался он, сверкая голубыми глазами, прячущимися за квадратными, стильными очками. — Напряжённые, — равнодушно ответила она и демонстративно посмотрела на наручные часы. — Много работы, — решив смягчить, добавила женщина. — Вечно вы вся в работе, — прокомментировал Андрей. — Я знаю на ком держится наша больница. Ольга приподняла правую бровь и взяв историю болезни, потрясла её в воздухе, положив обратно на стол. — На больных, — сухо отрезала она. — Медицина в большом долгу у пациентов. Бажин усмехнулся и кивнул то ли ответу, то ли собственным мыслям. Он медленно допил чай из кружки с изображением одного из кандидатов в Госдуму. Ольга, видимо входила в клан пенсионеров, безработных и сварщиков, которым до политики было далеко. Бажин бросил: «Не буду мешать» и вышел из её кабинета. Ольга тяжело вздохнула и бросила взгляд на рабочий стол. С монитора на неё смотрел сайт кафедры психиатрии. Экран мерцал и бросал тусклый свет на рабочий стол, на котором уместились широкие папки учётных материалов, историй болезней и методического материала. Рядом стояла небольшая рамка с фотографией сына в возрасте восьми лет. Он сидит в белой рубашке поло и песочных шортах на квадроцикле и широко улыбается, глядя в объектив. Ольга сама непроизвольно улыбнулась, чувствуя как теплом заполняется диафрагма в области немного ниже груди. Супружеская жизнь на протяжении долгого времени была приятной. Ольга была привязана к мужу, так же как и он к ней. Она считала, что изучила его слабости, уловки и желания. Сама же она из-за небольшого природного изъяна, так называемого клобучка, долгое время не могла извлечь все радости из семейной жизни. Она приняла после тридцатипяти вновь пробудившуюся страсть мужа, а он принял её, но она все равно сделала операцию, потому что думала о своём удовольствии. Женщин таких как она называли «женщины третьего сорта», и их чаще не понимали или жалели, как алкоголичек или наркоманок. Со временем незаметным, но упорным сопротивлением она перевела его запал в нужное русло — работа. Потом обуздала, а спустя годы удушила. Начались ссоры по пустякам и скандалы по большим мелочам. Что-то треснуло в их идеальном браке. Они устали друг от друга, начали раздражаться от присутствия партнёра. Сын подрос и уже не нуждался в их опеке, началась стадия сепарации и он стал отдаляться от родителей. Ольга стала чаще задерживаться на работе. Научилась быстро вставать по утрам, пить ежедневно кофе, сидеть с ежедневником, делать необходимые звонки. Журнал, книги, проекты, ещё проекты. Лишь бы как можно дольше не возвращаться домой. Когда у его сына состоялся выпускной в школе, Владимир даже не явился на него. В то июньское утро, когда ожидалось великое событие, он встал в шесть часов, оделся, безупречно завязал галстук и, выйдя на улицу, устремился на работу, которая окончилась в постели его любовницы. Ольга давно уже подозревала его в измене и решила вечером, когда он явился домой в десятом часу разнести его в пух и прах: высказать всё, что накопилось и расставить все точки в нужных предложениях. Его звериная грубость потрясла всех в доме, кроме него самого. Владимир послал её вместе «с женскими глупыми выдумками». Подсознательно Владимир всё равно понимал, что жена у него холодная, но умом осознавал, что в нашем мире это правильно и необходимо. Вечера стали проходить над бурной рекой, половодья общего отчаяния. Они в тот момент утратили последнюю способность мыслить. Грубые слова сами срывались с их искажённых губ, как в сцене, когда прохожие оборачиваются в испуге и торопятся скорее вернуться домой. В последующем всё оборвалось, появилось ощущение, что жизнь проходит серым облаком по серым комнатам. И ничего не может больше осветить их печальный быт. Они любовно выкрашивали стены под цвет их чувств, а сейчас он отдаёт лишь серостью и сыростью. Теперь они даже не в силах презирать друг друга. Переизбыток слов оставляет на губах привкус горечи. Изздёрганные фразы, ещё тягостнее – паузы. Мнущиеся нервы от любого пустяка, как шёлковая бумага. Ольга начала задумываться: К чему эти значительные и хрупкие всплески энтузиазма, высохшие подскоки радости в её жизни? Она ведь может обойтись и без этого. Пускай с возрастом жизнь начинает казаться тротуаром, на который падают лишь тени людей, которых она встречала и встречает до сих пор. Временами, когда ты по ним идёшь, ветер обнимает тебя большими холодными ладонями и привязывает к деревьям, листьям и рекам, что вырезало солнце на фоне рутины. В такие дни вздыхается намного глубже. Она уже не помнит, как бьётся её сердце. Лихорадка отпустила её вместе с молодостью. Чтобы прожить эти пресные минуты в спокойствии, они с мужем будут душить себя – сильнее и сильнее. И кажется, что нет больше ничего – лишь в отражении мечта, где живут абсурдные утопии. Они с мужем разучились разговаривать – они жители собственных грёз. Когда-то ментальная химия её грандиозных планов была сильнее криков агонии больных и охрипших голосов работников с завода. Теперь её сердце сжимается от утраты прошлых дней, она отворачивается, не желая больше видеть водяные струи ушедшей жизни, догоняющие другие ночи. Всё расставлено по полочкам, и никто не способен понять кем: смыслы и мысли парализованы. Это веский, пусть и странный повод бросить на самотёк запылившуюся череду дней. Тусклая, истраченная палитра дней, бесконечные одинокие ночи. Словно обнажённое без листьев дерево, просвечивает её яркий скелет сквозь череду потерянных сил, где притаились, крепко сжав руки, её детские желания. Это вызывает слабость до крайности. Может быть, это и есть пресловутый зрелый возраст, когда, оглянувшись по сторонам, мы вдруг ощущаем, что на грустной площади, такой светлой прежде, стемнело. И только ночь поднимается сразу на все четыре стороны света. В мерцании платиновой проволоки она рассекает мёртвенно бледное горло. Ольга сделала пару глотков остывшего кофе и выбросила стаканчик в урну. Пара у неё через десять минут. Она взяла необходимые документы, положила их в коричневую кожаную сумку и вышла из кабинета, заперев его на ключ. Выйдя, она увидела студентов, курсирующих по коридорам со спокойным и уверенным видом. Женщина заметила Марченко, пронесшегося по коридору, бросившего что-то вроде «добрый день». Ольга изучила список 571 группы и запомнила всех по фамилии. Ольга прошла в 312 кабинет своего знакомого Ерошина. В кабинете сидела девушка с женщиной, скорее всего матерью. Ерошин разговаривал с молодой пациенткой. — Зайдёшь в кабинет и будешь отвечать на вопросы. Простые арифметические и интеллектуальные. Не торопись, перед каждым вопросом задумайся секунд на пять и потом только отвечай. Предложат разбросанные цифры в порядке определить, можешь ошибаться. Поняла меня? — мужчина приспустил очки внимательно посмотрел на девушку с прямыми тёмными волосами. — Да, — тихо и с некоторым перерывом сказала она. — Вот, молодец, — сказал Ерошин. — Медицинскую карточку занесёт медсестра. Женщина с дочерью вышли и они остались одни. Кабинет был небольшой. Находился за углом, перед широким окном, на подоконнике которого находилось множество растений в горшках. — Инвалидность оформляете? — усмехнулась Ольга. Мужчина с седыми волосами что-то внимательно печатал в компьютере и также не отвлекаясь ответил: — Ну, ты же знаешь Оленька. Осень — сезон обострений, — спокойно ответил он. Ольга подошла к его захламленному столу и положила на него папку. — Вот, история болезни твоего Разумовского. И вышла из кабинета, услышав, брошенное в спину «спасибо». Она проходит в аудиторию и закрыв дверь, здоровается со студентами. В этой группе только и приходится вытягивать из оцепеневшего студента глубоко запрятанные знания. Они только и молятся, что спросили кого-нибудь другого. Со своим цинизмом она отвергла все суеверия и приметы, выстраивала свой мир, в которым подобным глупостями нет места. Привыкшая говорить здраво, логично и разумно она по началу выходила из себя, наталкиваясь на непроходимую тупость и полное отсутствие мыслей у студентов. Потом смирилась и появилось желание — исправить этот природный недостаток. — Невротическое расстройство и тревога, — объявляет женщина тему. Их глаза блуждают без цели, без надежды, но практически все начинают записывать лекцию. Клинические психологи ещё не проснулись, и она решила понизить темп диктовки: — Любая психосоматическая болезнь, в самом точном смысле этого термина, может развиваться лишь при условии невротической неприспособленности, предполагающей потерю реального или воображаемого объекта, и эта потеря исполняет роль пускового механизма, — начала она вступительную часть. Ольга замечает одного парня. Его улыбка сильнее трещин суккуба; плотнее бегущих, словно вьюн мыслей в её голове. Товарищ Спицын. Давно уже улыбается женщине, за чем явно скрывается его плоское желание. Он скромный, но как может — взглядом выказывает к ней свое расположение. Правда безуспешно. Бывает студенты влюбляются в тебя, в прообраз некой Матери-авторитета. «Это часть работы», всегда думала Ольга, «и в этом точно нет моей вины». Но она подошла к другому студенту. К Нефолину. Ольга профессионально нахмурилась. Она молча ждала пока студент сменит позу «отдыхающей одалиски» на более подобающую. Нехотя он всё же уселся за стол, спрятав длинные ноги в драных джинсах. Как называется эта сила перед студентами, что страшнее воздушной стихии? Профессионализм. Когда студент царапает парту, иногда наклоняясь и щетинясь. Тогда-то и возникает плотная дистанция. Нет смысла выказать то внимание, которое преподаватель должен заслужить, пробудив в студентах интерес. Напрячься их заставить должен не окрик, а его педагогические способности. — Есть некий фактор Б — бацила. Она имеет форму фактора: инфекционного, температурного, физического спектра. Хоть кирпич, об который кто-то ломает ногу. Если, например, взять вас всех и охладить, — с рядов послышался тихий смех. — Кто-то из вас заболеет, а кто-то нет. Когда будет эпидемия гриппа, которую мы активно готовим. — Готовим? — переспросил староста. — Вы посмотрите сколько реклам уже пошло о том, что вы обязательно должны заболеть. Какие лекарства вы должны принимать, чтобы заболеть не сильно. Соответственно должен быть ещё один незыблемый критерий в этой линеарной схеме. Ну назовём его Л — лекарства и В —вран... Спицын засмеялся самым первым. Всё-таки на него действует против воли её обаяние. Остальные подняли ту же ноту, но Ольга из перебила, решив продолжить напоминать прошлую лекцию: — Врач, который должен безусловно исцелить больного. Вы назначаете лекарство, кто-то умирает от аллергии, не дай бог, кто-то выздоравливает, а кому-то все равно. Это всё называется вирулентность. — Т. е. пациент будет находится в суперпозиции, как кот Шрёдингера? — В каком смысле, но такие эксперименты проводят умозрительно, — дальше Ольга решила продолжить тему занятия в более углубленном значении. — Сокровенное состояние души искажается не перед лицом реального бессилия, а всего лишь соответствует проекции, не связанной с реальностью. Однако только этиологических предпосылок недостаточно для возникновения болезни, необходима стартовая причина, которая приводит к усилению импульса или обостряет чувство потери объекта, проявляющееся в период полового созревания, в пору отрочества или в фазе зрелости. Вытесненное, проявляющееся в симптоме, закрепляется некой привычкой, что можно определить как соматический стиль, нетерпимый в длительности. Оставшуюся часть занятия студенты внимательно слушали её, лишь староста задавала какие вопросы по существу. Ольга закончила пару напоминаем о предстоящем тестировании и попрощалась со студентами. Пятнадцать минут назад звонил адвокат. Она вышла из аудитории, прошла через коридор и остановилась на лестничной площадке. Она обратилась в районный суд несколько недель назад. От Владимира подобного шага она не ждала, потому что он переживал за свой статус на работе. Разведённый прокурор получает меньше, чем приличный семьянин. Таковы дурацкие правила суда. Достав телефон, она заметила сообщение от адвоката: «Ольга Сергеевна, здравствуйте. Послезавтра первое заседание в суде. Перезвоните мне как сможете: обсудим детали».

* * *

Отчёт по практике никак не дописывался, а тут еще на столе вдруг отчаянно заверещал телефон. Досадуя на внезапную помеху, Бажин покосился на трезвонивший аппарат и решил проигнорировать его, искренне полагая, что после двух лекций подряд имеет полное право на своеобразный релакс. Однако звонивший был настойчив, и сделал ещё несколько попыток, которые Андрей, злорадствуя, оставил безуспешными. Когда звонок наконец-то окончательно умолк, мужчина с облегчением поерзал на стуле и погрузился в игру. Ольга встала из-за стола допив кофе. Бажин тут же оторвался: — Ты куда? — озадаченно спросил мужчина. — Домой, время уже, — ответила она, глядя на часы. Доходил седьмой час. — Тебя подвезти? — практически без надежды спросил он. — Подвези, — спокойно одобрила женщина. — Оль, — мужчина подошёл близко и обнял её за талию, оборачиваясь на дверь. Он успел лишь поцеловать её в щёку, прежде чем Ольга успела отойти на шаг. Андрей бросил на неё внимательный взгляд. — Я же говорила, не на работе. — Хорошо, — Бажин кивнул и провел рукой по щетине. — Наверняка встанем в пробке, — сказала она и подождав пока Андрей выключит компьютер, направилась к выходу.