25-й час

Чёсова сидела в гостиной на диване перед выключенным телевизором. Она цедила жгучее неразбавленное виски. Под языком в глотке щипало нёбо, а потом теплом входило в грудь и опускалось до живота. Вечером, с мерцающими свечами и кремовыми парчовыми шторами, комнаты казались еще красивее. Она едва замечала, что за окном дождит. Восторженно грезила наяву, перебирала в голове недавно пережитое. Шелест мыслей днём и ночью беспокоил её. Макеева не выходила из её головы. Ольга по несколько раз прокручивала их диалоги. Её чувства не поддавались рациональному понимаю. Мысли об этой студентке глубоко засели в мозгу и всё время всплывали на поверхность. Непрестанно, мучительно она билась над этой задачей. «Неужели её заинтересовала эта девушка?» недоумевала Ольга. Она выпила ещё, и в следующий заход налила уже полстакана. Все её реакции указывали на возбуждение. Женщина вновь представила этот жгучий, пылающий взгляд и почувствовала как мышцы внизу живота свело в сладкой истоме. Она маялась этими сомнениями всю первую половину обеда на работе. Позабыв свою воинственную гордость, она слабо усмехнулась и таяла в восторге от собственных мыслей, от этих чувств. Александра явно пыталась ей понравится, подыскивая в своем многоязычном словаре нужные слова, взвешивая те, что явно годятся, которые смогут привлечь её внимание. Огонь этой улыбки. Этот свет манил женщину к себе. Этот взгляд обжигает, вызывая обморочное состояние на грани желания. Охваченна умственным расстройством, повинуясь той же тревоге, образованная женщина быстро восстановила свои разнообразные способы мышления: догмы, философии, противоречивые идеалы; три сотни возможных объяснений мироустройства, тысячу и один нюанс христианской веры, две дюжины тезисов позитивизма – весь спектр интеллектуального света выявил свои несовместимые цвета, озаряя необычными всполохами угасание человеческой души. Она искала прибежище, знаки, утешение во всех анналах памяти, в событиях прошлого, в деяниях своих далеких предков. И тогда проснулась тревога, лихорадочно заработал ум, мечущийся взад-вперед между реальностью и желанием, наподобие растерянного зверя, угодившего в западню. А там, где это желание протекает, принято утаивать мысли и чувства, поэтому так трудно определить его истинные размеры, его фазу. Реализм её с трудом одержал победу, он истерзан и призван нести ответ за свои грёзы. Оптимизм разочарован, побежден, удручен своими проступками и промахами; притязания и отречение равно осмеяны; веры смешаны в станах собственных мыслей: крест против креста, полумесяц против полумесяца; молниеносные, тревожные и столь жестокие события выбили почву из-под ног. Ольга балансирует между двумя безднами, поскольку миру вечно грозят две опасности: порядок и беспорядок. Она бесстрастно вслушивалась в эти переливы – в них ненависть и властность, вожделение и страх. При редкостный силе её воображения даже отвлечённое обретало ощутимые формы. В мозгу совершалась некая алхимия, сама область знаний, которую она обозначала, обратилась в красочную картину. Ольга увидела ярость светло-каштановой густой копны волос, проталины пышных бровей – то в мягком полумраке, то искрящиеся на солнце. Издалека очертания были смутны, затуманены сиреневой дымкой, но за сиреневой этой дымкой ждало очарование неведомого, прелесть тайного. Какой-то соблазн притягивал её взгляд. Чувство возобладало над разумом, и, вся дрожа, трепеща от неведомых доныне ощущений, она блаженно плыла по морю чувствований, где само чувство, восторженное и одухотворенное, возносилось над высочайшими вершинами жизни. О таких вещах говорят, да даже думают, с придыханием. В голове зарождалась огромная ментальная боль. Холодящей душу взгляд, глаза несуетные, манящие. Мерцающее видение было разъято на части, не мысли, тараканы расплодились. Чёсова прогибает спину от долгого сидения в одной позе. Хруст позвоночника проносится по шее и застревает в ушах. Её изводили запутанные переживания глубокой печали. Под этим по-мужски жадным взглядом ей становится сладко и страшно. Сцены дикие взобрались в душу и она посмеялась над прихотью своей фантазии. Её жар разогревал женщину. «Неужели до сих пор она всегда жила в холоде», думалось ей. Хотелось прислониться к этому горящему ярким пламенем неистовому человеку, в ком, точно в вулкане, бурлили силы, энергия, здоровье. Так тянуло прислониться к нему, что она с трудом подавила в себе это желание. Но было в ней и другое желание – отшатнуться. Внушали страх эти буйные искры в глазах, нежные от недостатка работы руки, будто в них въелась сама молодость жизни, и красная полоса, натертая воротничком. Её молодость отпугивала. Каждое слово ласкало слух, а грубость взгляда её жизни оскорбляла душу. И всё. Она устала бродить средь высоких стен, где каждый шаг к мужу как пытка. В каменной пустыне застыли все чувства. Их буквально высасывает за окно и выпаривает в глухую даль по ветру. Если раньше в её будущем виделся пыль да туман, то сейчас вырисовывалась хорошая погода и гордость одиночества сильной женщины. И непрестанно угнетало сознание, что из-за этой осмотрительности, мешающей оставаться самой собой, она не может избавится от мужа. Природа одарила его могучим умом, остротою чувств, и неугомонный дух его не знал отступлений. Притворство и хитрость не в его натуре. Внезапно им овладевал какой-либо замысел или настроение и в муках стремились выразиться и обрести форму, и, поглощенный ими, он забывал, где он, и с языка слетали привычные слова, те самые, из которых всегда состояла его речь. Ольга как истинный художник, отбирает их этого самое нужное из множества подробностей и набрасывает картины жизни, пламенеющие светом и яркими красками, и наполняет их движением, захватывая слушателей потоком буйного красноречия, вдохновения, силы. Боль жены колотилась на его теле. Её головные боли пусть и редкие он объяснял психозом, называл психосоматическими. Владимир видел в этих приступах оружие, которым жена пользуется с предельным коварством и жестокостью. Боли, выражающимися в перепаде настроения, были вожжами и кнутом для семьи. А теперь ещё и к студентке её начало тянуть. По вкуса — да, по ориентации, подкрепленной практическим опытом, она не относила себя к гомосексуалистам. Система, которая промывает мозги, скажет, что это грязь и разврат. И женщина это понимала. Какой соблазн, такой и риск. Это всё равно, что сбрасывать напалмовые бомбы себе же под ноги. В её голове откровенные гомосексуальные сцены и поиски Бога. Напряжённая духовная жизнь откидывала побочные мысли, сам процесс вовлекал её в порочную область. Должно быть она сошла с ума, раз верит в то, что это правильно. Она идёт, а за ней след огнём горит. Это было на её совести. Её низменность, похоть и потеря самообладания. Барахталась в густой и чувствительной романтике, а через минуту покаянно бичевала себя. Процесс был отлаженный, и сама шаблонность ходов показывала, что в этом нет ничего необычного. Но с ней такого никогда не было, чёрт возьми. «Хорошо им, студентам», подумала Ольга. Ни укоров совести, ни потерь — ничего, кроме чудесного, как у кошки на солнышке, самобытия. Недолгие размышления привели к единственному правдоподобному объяснению: у неё нет постоянного партнёра мужского пола. Вот она уже и заглядывается на студентов. С ними она проводит большую часть времени. Или, возможно, накопленный жизненный опыт вынуждает её по-иному смотреть на жизнь. Ольге, несмотря на то, что тяги к сквернословию он никогда не испытывал, хотелось выразиться более экспрессивно. Абсурдность ситуации вкупе с сознанием собственного бессилия не может не нервировать. Даже если кажется, что ты уже все повидал и ко всему привык. Странная форма желания заслоняла гордость. Она оскорблена, но не унижена. Сидя здесь, подавить больные желания она не в силах. Ольга думала, что сила её чувств на самом деле лишь свидетельствует о степени её предшествующего одиночества. Она взяла телефон со столика и нашла номер Бажина. Нажала на смс и написала: «Я могу приехать?» Метание мыслей с одного полюса на другой должны будут утихнут. Хотя бы на время. Неблагопристойный выбор и довольно парадоксальный на первый взгляд. Но не на второй. Хотелось срывать кожу с себя от чувства стыда. А стыд — это симптом болезни общества. Утрирование эмоций. Мысли вызывают когнитивную нагрузку, когда ты не можешь подобрать аргумент. Женщина жалела о том, что не была в молодости безрассудной. И это безрассудство настигло только сейчас. Чёсова взяла рядом лежащий ноутбук и открыла вкладку в яндексе. Она решила посмотреть лесбийское порно и так сказать изучить свои пороги чувствительности. Будет её это возбуждать или нет. Она открыла первую страницу. Выбрала первое видео под длинным названием: «Блондинка MILF и юная блондинка-лесбиянка развлекаются на кухне». На экране показались две женщины. Одна высокая в красном платье и на каблуках, другая пониже в джинсовой юбке и кроссовках. Молодая начала с массажа, изучая руками тело женщины. Она медленно тянет платье вверх и Чёсова замирает, медленно выдыхая воздух через рот. Началось действие с поцелуев и Ольга внимательно наблюдала за ними, ощущая спазмы внизу живота. Как только они оказались обнажёнными на полу, Чёсова захлопнула экран, не в силах справиться со стыдом и желанием продолжить просмотр. В висках у неё неприятно застучало и женщине мучительно захотелось притронуться к себе. Она еле сдерживая себя, допила остатки виски и закурила Парламент. Горечь сменила сладостное ощущение на расслабленность и Ольга тяжело выдохнула. В разговоре с Макеевой на обходе, она играла для себя, наперекор ей, играла с вывозом, смутно желая подчеркнуть, как неодолима разделяющая их пропасть. Как огромен её опыт и как ещё неопытна девушка. Ей хотелось взять девушку под свое наставничество. Но эти желания только усугубляли обстоятельства. Она ощущала, что пропасть между ними ширится, но еще того быстрее в ней росло стремление преодолеть эту пропасть. Поначалу терпеливо ожидая медленной мелодии, ясного, простого ритма, озадаченный тем, что ритмы, постоянно менялись. Она то хотела сблизиться с девушкой, то отрезвляла себе словами: «Это невозможно». Вот только она как будто уловил в этот страстный ритм, расправила крылья воображения, а она тут же тонет в сумбуре враждующих звуков, которые ничего ей не говорят и возвращают на землю её утратившее лёгкость воображение. Перед глазами теснились несчетные яркие картины, в них смешалось знакомое и незнакомое. Как она входила в неведомые гавани омытых солнцем земель, бродила по базарам меж дикарей, каких еще никто никогда не встречала. Она вдыхала ароматы пряных островов, как бывало теплыми безветренными ночами в море или длинными тропическими днями, он лавировала в полосе юго-восточных пассатов среди увенчанных пальмами коралловых островков, утопающих в бирюзовом море позади и всплывающих в бирюзовом море впереди. Картины эти возникали и исчезали, быстрые как мысль. Но это всё в прошлом. Сейчас она видит, как голубоватым пламенем горят останки давным-давно потерпевшего крушение брака, в отсветах женщины танцуют, и раздаются варварские клики его любовниц. Чёсова была точно арфа: всё что она в жизни узнала и что стало её сознанием, было струнами, а нахлынувшая на него печалью – ветром, бьющим в струны, и струны отзывались воспоминаниями и грезами. Она не просто чувствовала. Ощущения облекались в форму, цвет, сияние, а воображение, разыгрываясь, дерзко воплощало их в нечто возвышенное, волшебное. Прошлое, настоящее, будущее смешались; и Ольгу несло, покачивая, по необъятному теплому миру через доблестные приключения. Она смотрел тогда во все глаза и теперь может рассказать, что видела. Трепетный пульс жизни, исполинские видения; созданные самим его духом. Чёсова видела перед глазами Макееву и представляла, как та целует её в губы. Жар пробежал между лопаток и опустился к груди. Ольга заметила как от мурашек соски напряглись. Фамильные прямые плечи и окостеневшая спина остались при этом неподвижны. Девушке подходит энергия, что бурлит в этих глазах цвета турецкого кофе. Эти брови. Этот их гордый изгиб в прямой линии. Совершенно не подходящий к этому скромному носу, а когда женщина отворачивалась, то кажется, что с её ресниц сейчас посыплется сажа и испачкает эти юные щёки. Она – скопище противоречий. Стальной стержень, скрытый под изящными изгибами формы. Сколько ударов сердца нужно, чтобы пересечь расстояние в тридцать сантиметров? Сжать это напряженное, гудящее, покалывающее поле. Владимир не вызывал в воздухе таких вибраций, не распространял вокруг себя этих стремительных темных лучей, выманивающих её из тени на свет. Казались теперь тюремной решеткой, из-за которой глядит великая душа, безмолвная, бессловесная, оттого что не умеет выразиться вслух. В ней всё кипит от волнения при мысли о том, что уже совсем скоро она поймёт, что же с ней происходит. Женщина то и дело ловила себя на мысли, что до сих пор боится вдруг проснуться и осознать, что Владимир рядом с ней и она его ещё любит. Разве у черно-белой радуги есть шансы против той, что сияет полноценным цветом? Она прошла к окну и застыла у него, глядя на силуэты, слившиеся в объятии на фоне ярко освещенной арки окна. Женщина открыла его на проветривание и вздохнула свежий воздух с намёком на приближение дождя. В ней тут же началась война – две части сознания, бряцая оружием, сбегали с холмов в долину, узкую, как та дверная щель, через которую она глядела на парочку. Чёсова цеплялась за потрёпанные знамена самосохранения. Она присела обратно на диван. Темп, она вьется вокруг основного ритмического стержня тугими переливчатыми страстями, ни на секунду не останавливается в своем движении, не знает сомнений, никуда не отклоняется, а потому и не затихает ни на миг, чтобы в паузе отыскать потерянную дорогу и снова на нее вернуться, и вдруг переходит с мягко вычерченного меланхолического контура на резкий, сумасбродный и взрывной ритм, она и рыдает над жизнью, и смеется над ней — и все это так неистово, необычно и сложно, что слух не успевает полностью уловить, ум не может ничего предугадать, а память не в силах что-то удержать. Именно с того дня все так изменилось. Грубая перебранка после её возвращения домой, к тому же истерика, которую она себе позволила, растерянность Артёма, хмурое молчание Владимира — все это лишь усилилось после неблагоразумной выходки Ольги, решившей провести ночь в квартире родителей, чтобы мучить их горькими сетованиями и полностью разрушить миф и рассказать, что муж редко бывал дома не потому, что занят работой, а потому, что ночевал у девки, и они, всё глубже увязая в грязи семейных будней, разделились во мнениях. За прошедшее время его взгляд превратился в лазерный луч, который обращал смутные воспоминания о нем в клубы серого дыма. Женщина даже не услышала как открылась дверь, пока размышляла. Услышала только шаги и увидела Чёсова у дверей. Исчезли потрепанные кроссовки и пыльная куртка. Классический пиджак подчеркивал невозможно широкие плечи. Лохматую копну волос укротила изящная дорогая стрижка. Она видела всё того же мощного, крепкого мужчину, да еще с элегантной внешностью. Уведомление о новом сообщении отвлекло её и на экране она увидела текст от Бажина. «Через десять минут буду». — Ты опять пьёшь? — сухо спросил он. Что-то мелькнуло в этой сияющей океанской голубизне. Тонкий рот Ольги так сильно сжат, что видна лишь красная черточка, скривившаяся в холодной улыбке. Вспоминая другую ночь, ту, в которой они танцевали под ярким, пронизывающим светом между рядами журналов, бумаги для принтера и жевательной резинки. Интересно, сколько жизней может промелькнуть перед тобой в одно мгновение. — Если бы у тебя не было профессии, ты бы уже лежала в психушке, — с безнадежной злостью сказал Владимир. — Не волнуйся, рабочий от станка не уходит, — холодно ответила Ольга. Горький смешок женщины, жизнь которой полна разочарований. Какой смысл делиться темными, гадкими тайнами, которые лучше оставить в прошлом? — Ты же знаешь, что я прав. — Заебал, — прошипела женщина и еле сдерживая себя от дальнейшего мата, прошла в прихожую. Владимир засмеялся, пытаясь заполнить пустоту смехом. Дойдя до прихожей, Ольга остановилась. Голос Владимира всё ещё долетал до неё: мужчина продолжал что-то возбужденно обсуждать сам с собой. Ольга уставилась на украшенную монограммой коробочку, стоящую на столе. Витыми серебряными буквами на ней значилось: «Дж&М». Когда женщина остановилась, то почувствовала, как вздыбились волоски на задней стороне её шеи. Насыпанная толстым слоем щебенка поскрипывала в темноте под её демисезонными сапогами. Неизрасходованная энергия выпитого виски бурлила в ней, пронизывала её насквозь горячими волнами. Жалко, нечего больше выпить. Она бы с удовольствием напилась до одури, до беспамятства. С горькой радостью она подумала, что, возможно, лишает себя чего-то важного и прекрасного. Голос мужа растаял далеко позади, и она теперь осталась одна, в своём собственном, замкнутом мире, радиус которого измерялся десятью метрами щебенки. Только что ей хотелось остаться одной. Но сейчас одиночество давило. Этот замкнутый мир сросся с ним, как луч прожектора, намертво прилипший к танцору на сцене. Она вышла на улицу, радуясь легкой прохладе ночного воздуха. Жаркое, дикое возбуждение пузырилась в её венах, пока она влекла её сквозь этот головокружительный ураган. Её пальцы едва не выпустили сумку. Сквозь могучие сосны, растущие у квартиры посверкивала лужа. В темноте качнулся маслянистый блик. Подъехала машина. Пытаясь удержать неустойчивую иномарку на уползающей из-под колес щебенки, Бажин изо всех сил нажал на тормоза. Машину понесло боком от обочины к обочине, и, чтобы не врезаться в грузовик, Бажин выворачивал руль, как только мог. Силуэт водителя – широкая талия, широкие мускулистые плечи – невозможно было спутать ни с кем. Он направился к ней своей строгой походкой, затянутый в широкие джинсы и белую рубашку. Сплошная порядочность под профессорской внешностью. Ольга перешла парковку, постоянно чувствуя, что муж следит за ней в окно, и не переводила дыхания, пока не оказалась около машины. Его глаза скользнули по длинному грузовику под дубом и замерли на женщине. Он глядел на неё – от серого платка, подвязывающего волосы, до белого платья, спрятанного под расстёгнутым пальто и любимых сапог. Мужчина подошёл, чтобы обнять её, но от её решимости, руки сместились на талию, а губы припали к его губам. Женщина поцеловала его глубоко и страстно. — Я так рад, что ты написала, — с улыбкой шепнул он. — Поехали, — так же прошептала она. Сильные загорелые руки вращали руль, они делали повороты по мокрому асфальту, по берегам рос чудесный лес. Голубое небо на горизонте сливалось с бесконечным простором дороги. Его глаза, цвет которых усиливался под вечерним небом, или бесстрастный темный экран очков. Они сияли радостным блеском. Но за те две секунды, что он приближался ко ней на улице, тоска исчезла. Мир проносился мимо них в потоке радужных капель, деревьев и уходящего солнечного света. Это было неплохо – мчаться по дороге, подальше от мужа чувствуя, как ветер развевает ей волосы. Она закрыла глаза и наклонила лицо к небу. Андрей казался усталым и вымотанным, лицо потемнело от ветра, солнца и пыльных сухих дорог. Щетина, с которой он уезжал в прошлый раз, отросла в полноценную бороду, от одежды пахло бензином и дешевым кофе. Он не обладал гладким блеском, его привлекательность основывалась на ощущении одиночества, которое окружало его. Она отвернулась от Бажина, который прокладывал курс к мерцающим миражам на горизонте, и сжала руку. Его приезд напомнил о том, как до того, осколки, запачканные кровью, оставили уколы и надрезы в её сердце. Женщина смотрела, как мир проносился мимо неё. Вращение велосипедных колес, блестящие одежды людей, тающие рожки мороженого, младенцы в колясках. В квартире на полках стояли самые разные статуэтки, некоторые раскрашены золотом, другие похожи на те, что находят распродажах. Он разлил сладкий чай по стеклянным стаканам и принёс вместе с печеньем на поднос. Но он не поцеловал её. Ольга выпадала из круга свободных, доступных девиц. Мужчина присел рядом и сделал глоток горячего чая. Он хотел женщину, но ему требовалось, чтобы она сама открыла эту дверь, осознанно, по собственной воле. — Как дома дела? – он произнес это с интимной интонацией. — Нормально, — ответила она, не притронувшись к угощению. Он сидел совсем рядом, ожидающий касания её губ, пальцев, языка. Чёсова первая потянула его к себе и заткнула рот поцелуем. Перед ней оказался запах его кожи, форма его ногтей, легкие перемены интонаций в его голосе – успешный врач, очаровательный работник, неплохой любовник. Ненасытная жажда жизни, непоколебимая уверенность, темный, опасный шарм, таящийся под слоем искренней игривости. Яркий всплеск красного трепета изнутри. Поцелуй стал глубже. Он улыбнулся её восторгу. Когда она оторвалась его глаза сияли, как два голубых зонта с темными точками в центре и золотыми спицами. Отблеск в волосах смягчал черты лица, и он казался гораздо более ранимым. Он быстро расстёгивал её платье и сбросил его, увидев на ней чёрные чулки. Это просто физическая тяга. «Позволь себе это. Все будет лучше, чем то, что есть. Эта полужизнь», думала Чёсова. Он обвел большим пальцем контур её губ. – Я не могу перестать думать о тебе, — произнёс он шёпотом. Как отказаться от живого, дышащего, трепещущего чувства? Как можно отбросить его, убить и похоронить, чтобы оно никогда не увидело божьего света? Она уже не помнит, когда у них в последний раз был секс. Месяцы стали годами, а годы слились в одну череду без начала и конца. Но сегодня она вся горела. Ей хотелось прогнать мысли обо всех остальных, кроме него. Она стянула с Андрея рубашку и расстегнула ремень на его джинсах. Дальше он справился сам. Перед глазами мелькали ясные и привлекательные, но с горьковатым послевкусием, как две капли темного ликёра глаза Александры. И вся эта пляшущая, обманная, затаившаяся в ожидании энергия чуть не взорвалась. Она проникла ей в кровь, захлестнула её изнутри. Ольга отпрянула, но он не отпускал её, удерживая на месте, пока его губы прижимались к её губам. Потом стянул с неё трусики и лёг сверху. Но женщина его остановила. — Давай сзади. Андрей перевернул её на живот. Обычно она любила быть сверху и самостоятельно контролировать весь процесс, иногда по классике. Но сейчас ей хотелось, чтобы её взяли грубо. Чёсова понимала, что сейчас достойна только того, чтобы её трахнули сзади. Своеобразный самосуд по отношению к себе. Потом задумалась. Неужели какая-то девчонка достойна того, чтобы она теряла над собой контроль? Ольга подумала несколько секунд, всё проанализировала и поняла, что результат не в её пользу. Бажин вошёл в неё резко и тяжело выдохнул. Его горячие бедра касались её обнажённых ягодиц. На самом деле она хотела чего-то другого, кого-то другого, и в попытках убежать от своего желания заставляла своего любовника пройти с ней через ад её терзаний. Душа исколота внутри. Ей до ужаса было приятно представлять Александру на месте Бажина. Это вызывало непроизвольные стоны, которые она не в силах была контролировать. Бажин наклонился над ней и тяжело душа в шею, сделал ещё несколько резких толчков. Аромат его шампуня с загадочным названием «Ночи Ипанемы», вторгся в её ноздри. Достоинство единственное, что удерживает её ещё от безумия. Его тяжёлое дыхание чаще поражает её слух. Она носила в душе тяжесть разочарования. Настроение спускало с цепи некоторые её инстинкты. Золотой свет заката заливает просторное помещение. Галопирующий свет постепенно умирает, пробуждая нескончаемый шелест жирных растений. Этот час смятения воспламенялись плоды на ветвях её чувств. Вдали было заметно только механическое клокотание воздуха и резкое рычание мужчины. Его руки ласкали её бёдра, притягивали к своим. Все, что между ними есть держится на нити. Запутанный клубок обстоятельств, чужих намерений, отменённых решений и вот она в постели чужого мужчины. Лежит под ним и страстно желает отдаться собственной студентке, лет на двадцать младше.