25-й час

Рассвет занимался медленно: белесая мгла, румянец в небе, разлив света и поздняя вспышка пламени яркого солнца. Чёсова проснулась в предутренней тишине. Звезды все ещё сияли, и день просвечивал белизной только у самого горизонта в восточной части неба. В ноздри попал сочный запах раскалённой сковороды. Ольга встала с постели и взглянула на время. 6:54. В отголосках памяти всплыли обрывки сна. Тело Александры. Худое, но по-своему привлекательное. Ольга хорошо запомнила свой голодный взгляд, впервые направленный на женскую грудь и тут снова возникло непрошенное возбуждение. Женщина тяжело вздохнула, прикрыла глаза и ощутила соблазн — так и подначивает её сознание — решиться и окунуться в омут чужих страстей. С какой-то странной неуверенностью она отмахнулась от этой мысли. Чувствуется, как прежде неумолимая и слаженная система самоконтроля давала сбой. Эти сладкие, запретные мысли как магнит, притягивающий железные опилки возбуждающего придыхания. Ею буквально завладевали эти мысли, словно эта тема была её личной, бесспорной собственностью. Встала она раньше будильника и накинув халат цвета овсяных хлопьев, направилась в ванную комнату. Включив свет, внимание рассеялось, привыкая к освещению. Чёсова поправила футляр с зубной пастой. Отметила, что она опять плохо закрыта. Переставила мыльницу и продолжала чистить зубы. В глазах женщины снова вспыхнула полубезумная голодная жадность. Она была почти спокойна. Ей удалось отогнать душивший её страх. Она проглотила его, но чувствовала, что страх лишь спрятался, затаился где-то под самой гортанью и ждет своей минуты. Затаился, но не исчез. И едва женщина подумала, что наконец успокоился, страх, только потому, что она о нем вспомнила, начал снова подыматься к горлу, муторно, тошнотворно, тяжело, как воздушный шар на ярмарке. Почти не веря себе, она с изумлением снова осознала, что она здесь, чувствует себя взаперти. Она сглотнула, стиснула зубы и плотно прижала язык к нёбу. Страх попробовал протолкнуться сквозь преграду, потом отступил и снова притаился в засаде — такая же изначальная сила, как и та, что удерживает на орбите планеты, и такая же бесчувственная. Как странно, она даже не подозревала, как страстно её тянет эта студентка, пока не услышала, как за ней закрылись затянутые проволочной сеткой ворота и щелкнул замок. Который она закрыла сама. А может зря? Было в её открытом взгляде что-то завлекающее. Какая-то интрига. С наслаждением она проигрывала в уме тот момент близости до мельчайших деталей, любовалась отдельными гранями, из блеска которых складывалось сверкание её сокровища, и так продолжалось до тех пор, пока наконец ей не стало казаться, что всё это уже было и она сейчас вспоминает прошлое, а не мечтает о будущем, ей казалось, она сейчас оглядывается назад и перебирает в памяти ушедшие дни, понимая, до чего же то было счастливое время, твердо зная, что этого у неё не отнять никому, потому что нельзя отнять то, что было. Но она и без него понимала, что всё это лишь мечты и она спасается этими мечтами от реальности, но не все ли равно, ведь она отдает себе в этом отчет. Она и не рассчитывала, что её мечты сбудутся, она просто мечтала, это помогало заснуть. А спать было необходимо. Если она хочет развязаться с этим чувством. И ведь она уже постепенно развязывается... Но в глубине души это осложнение сотрясло её, разорвавшись как граната. Кого она обманывает? С самого утра такие мысли только портили настроение. Женщина убрала зубную щетку, умылась и прошла в спальню. Чёсова оглядела свою полку. Подошла, сняла с неё стопку носильных вещей и начала укладывать их заново, по одной. Рубашки, блузки, джемперы. Всё должно было лежать аккуратно. Переодеваясь, Ольга впервые за долгое время обернулась и взглянула на себя в зеркало. Юбка обтягивала широкие бёдра, не было лишних складок. Женщина остановилась, внимательно разглядывая себя. Она не ударила в грязь лицом, она это чувствовала; знакомое, приятное ощущение грубоватой уверенности возвращалось к ней, и она даже начала надеяться, что сумеет принести эти чувства без лишней тяжести. Застегнув серую блузку, она прошла на кухню. Сын сидел за столом и жадно поедал, только что приготовленную яичницу. «Что-то рано встал сегодня», отметила женщина. — Доброе утро, — с полным ртом проговорил он и откусил кусок белого хлеба. — Доброе, — ответила она и прошла к верхнему шкафу, открывая его в поисках кофе. — Кофе кто-нибудь взял? — спросила Ольга. — Нет, — ответил Артём, запивая завтрак гранатовым соком, который он обожал. — Вот и ходи к вам в гости после этого, — раздасадованно произнесла Чёсова и налила себе чёрного чая без сахара. Присаживаясь за стол, она хмурит брови, чтобы подчеркнуть свою досаду. — Мам, я правда забыл вчера, — протянул Артём и залпом допил сок. — Я сама возьму, — сказала она и сделала глоток чёрного крепкого чая. Артём убрал грязную посуду в раковину и подойдя к ней, уткнулся мокрыми губами куда-то в висок. И тут же скрылся в коридоре. Чёсова улыбнулась и посмотрела на время. Через полтора часа надо будет выходить.

* * *

Если забыл взять книгу для дорожного чтения из дома, это еще не означает, что придется скучать в метро. У входа на станцию «Проспект Просвещения» Чёсовой попалась на глаза книга под названием «Деревенский лекарь». По жёлтой обложке ползли цепочки иероглифов, похожие на длинноногих букашек. В кармане завибрировал телефон. Уведомление от Сбербанка от поступлении зарплаты. Она смахнула его в бок и достав из кошелька две сотни, купила книгу. Женщина не стала убирать её в сумку, спустя минуту придется доставать обратно. Не столько заинтриговало само название, сколько строгая обложка, намекающая на то, что под ней скрыто нечто познавательно-содержательное, а не очередная разухабистая «Красная таблетка». В вагоне метро, сосед справа привалился к плечу Чёсовой и громко захрапел. Ольга убрала книгу в сумку и слегка подергала плечом. Тот тут же проснулся, сел ровно и совсем по-детски потёр глаза руками, прогоняя сон. Сосед был молодым, между двадцатью и тридцатью годами. Девушка напротив с мокрыми от счастья глазами, гордо и громко разговаривала с кем-то по телефону. Ольга наблюдала, безмолвна как могила. Она знала: на её глазах рушится легенда прошлой жизни. И женщина наблюдала за этим с тем же горьким пониманием неизбежности и с тем же радостным удовлетворением, с каким она смотрила в дестве на гибнущую в пламени модель воздушного змея, которую она мастерила бог знает сколько времени и перед самым первым полётом подожгла собственной рукой, поднеся к бумажным крыльям горящую спичку. Дождавшись, когда пожар сожрал все дотла, в её душа была похожая тоска. В молчании они проехали через медленно холодеющий деловой район и покатили дальше, мимо подгорающей на потухшем солнце глубокой котловины, потом, миновав Масонский храм, углубились в шелестящий тенью кварталаособняков и пересекли «Чёрную речку», где над всем незримо, но осязаемо царили вершины сникших деревьев бугристого холма. Проехав ещё три станции, Чёсова вышла из метро. По крутому склону с криками носилась молодежь — студенческая компания, выехавшая на природу: юные и поджарые, они гонялись друг за другом по зигзагам тропинки, ведущей вниз, к пляжу, где кто-то некогда взорвал сотни ярдов яркого рифа; парни гонялись за девчонками, девчонки убегали от парней. Сегодня не была пар у группы Макеевой и женщина облегчённо вздохнула. Она явственно почувствовала, как сердце у неё рванулось и на мгновение замерло. Чёсова с горечью взвесила в уме невероятную гору работы, из-под которой выкарабкивалась всю эту неделю, и ей захотелось громко рассмеяться. Потом мысли разом исчезли, и все стало кристально ясным и четким, словно в наведённом на резкость объективе, словно при замедленной съемке, словно она курил марихуану — ничего похожего на расплывчатую мельтешню, в которой мягко плаваешь по аудитории. По дороге от метро к больнице Чёсова уже привычно пыталась вычислить профиль загруженности на сегодня. Сегодня же собрание. Кого взять в помощники? Остановиться на одной кандидатуре все никак не удавалось. Уже на больничной территории Ольга прекратила бесполезную дедукцию и заставила себя переключиться на рабочие дела. Первым значилось занятие с группой четверокурсников — знакомой и приличной, с которой приятно проводить семинар. Студенты — шесть девушек и пять парней — уже толпились у входа на кафедру. Они не заходили — шуметь в кафедральном коридоре не разрешалось, это сразу же пресекалось, а стоять и ждать тихо очень скучно, особенно когда тебе двадцать лет или около того. Поздоровались, зашли гуськом в учебную комнату, расселись, достали тетрадки и ручки. — Сегодня откровений не будет, — сказала Чёсова, — поэтому записывать ничего не придется. Тема занятия: «Личностные расстройства». В разговорной среде, в обыденном языке медиков, психологов, психиатров по-прежнему термин «психопатии» употребляется. Никто не хочет говорить — личностные расстройства, расстройства личности. Этот термин ввёл немецкий психиатр Кох ещё в 1500 году. Наш отечественный психиатр Виктор Кондинский, очень талантливый психиатр, к сожалению, был болен шизофренией и в сорок лет покончил с собой. Кондинский был приглашён в качестве судебно-медицинского эксперта к рассмотрению дела об убийстве. Ему нужно было освидетельствовать убийцу и когда он исследовал его, то он не нашёл у него никаких выраженных психических изменений. За исключением одного — личностная сфера убийцы была повреждена. То есть все сферы: память, интеллект, зрение, все психические инструменты, кроме одной — личностной сферы: характер, ценности, понятия о добре и зле, понятие о том, что можно, а что нельзя. Вся эта личностная сфера была у него искажена. — В принципе, большинство убийц были признаны относительно психически здоровыми. — Скорее не здоровыми, а вменяемыми. И из тех, что поймали — да, большинство. Вот и делайте из этого вывод, — Чёсова прервалась и сделала пару глотков воды. — Подробнее вы можете узнать о психологии уголовных граждан на лекциях по криминалистической психологии. Соответствующая лекция у вас будет, если еще не проводилась. — Была, — ответили студенты. — Что-то помните? — Ну, так, в общих чертах… — Хотя бы так. Сейчас мы немного поговорим о том, что представляет собой криминалистика в особо-обусловленной среде... На разговоры ушло около пяти минут, затем Чёсова повела студентов в психоневрологическое отделение. — А почему здесь нет наркологов? — поинтересовалась староста группы. — Наркологи ближе к психофармакотерапии — ответила Чёсова. — Это же всё таки зависимость, наркотики. Туда и приходят из наркологии, а не из ПНД… — А вам, Ольга Сергеевна, что ближе — психотерапия или наркология? — спросила снова староста, красивая высокая зеленоглазая блондинка по фамилии Тополина. — Психотерапия, — ответила Чёсова. — Люблю, знаете ли, спорить с Богом, а не с наркоманами. Прекрасное занятие, никогда не надоедает. — Получаете моральное удовлетворение? — Тополина улыбнулась краешками губ. — Огромное, — ничуть не преувеличивая, ответила Ольга. — Мало что может с ним сравниться. — Даже оргазм? — хихикнул кто-то из парней. — Удовлетворение, получаемое человеком от своей работы, стоит далеко не на самом последнем месте. А часто — и на первом… Чёсова не просто провела студентов по отделению, но и познакомила их с тем, как здесь организована работа. Начала с сестринского поста, а закончила показаниями для госпитализации. Постаралась охватить всё, даже то, как часто положено проводить влажную уборку в палатах и коридоре. Как часто положено делать генеральную уборку и каким образом по её завершении проводят бактериологический контроль стен, оборудования и воздуха. Никто из студентов не выразил удивления и не поинтересовался, на кой черт им это надо. Молодцы, уже успели усвоить, что врач должен знать все, ведь ему положено отвечать за все и всех — за себя, и за средний, и за младший персонал. Поскольку темой следующего занятия была «Невротическое расстройство и тревога» ненадолго задержались у коек трех подобных пациентов. Ненадолго, потому что с четвёртым курсом всерьез обсуждать больных нет смысла, более-менее серьезное обсуждение начинается никак не раньше второй половины пятого курса. Когда занятие окончилось Чёсова прошла к себе в кабинет, чтобы выпить кофе. На работе она всегда хранила баночку с растворимым напитком. Тимонова сто процентов выскажет ей за то. Да ладно бы она была заведующей отделением. Так нет же. Ведёт свою психофармакологию и всё. В голову лезли мысли глобального характера, причем исключительно печальные. О том, как часто достается врачам на пустом месте, и о том, как обидно, когда ты стараешься, делаешь все, как надо, на совесть, а в ответ получаешь какой-то негатив. Можно прилагать огромные усилия для того, чтобы прослыть знающим врачом (в первую очередь, крутым диагностом, ведь кто хорошо диагностирует, тот обычно и лечит также), но так ничего и не добиться. А можно не прилагать никаких усилий, но тем не менее заработать определенную репутацию. Чёсова никогда не задумывалась о своем имидже, не старалась блеснуть напоказ эрудицией или уесть кого-то из коллег. Если имела суждение — высказывала, если нет — помалкивала. Высказывать старалась тактично, не навязывая своего мнения. Лишившись собеседника, женщина не сумела быстро сбросить обороты и перевести размышления на что-то другое. Мысли переключились на Макееву. Ох, и погорит же она с этими цыганскими страстями. Всё же она не могла поверить, что какая-то студентка выбила опору из-под ног. Сколько не крути эти мысли, легче не становится. Бажин, неожиданно вошедший в кабинет, оторвал её от размышлений. — Добрый день, Ольга Сергеевна, — первый произнёс он. — Добрый день. Бажин сел на стул и начал грызть трубку. Курить он старался меньше и порой, нервничая или решая сложную задачу, испытывал потребность повертеть в руках или подержать в зубах свою старую заслуженную трубку вишневого дерева. Утверждал, что трубка, пусть даже и без табака, успокаивает и помогает сосредоточиться. — Я вчера тебе писал весь вечер. Ты не отвечала... — Прости, занята была, — вздохнула женщина, заглядывая в его голубые глаза. Он явно чего-то хотел. На стол ложиться папка с историей болезни некоего Журавлёва. Ольга приподнимает одну бровь. — Давай поработаем вместе, — предложил мужчина. — Со слов жены до недавнего времени в целом на здоровье не жаловался, — начал рассказывать Бажин. — Пару раз лежал в клинике неврозов, как он говорит, от переутомления. Преподавание, репетиторство, переводы. Он преподаватель английского. С месяц назад начала жаловаться на боли в конечностях, к врачам не обращался, а купил абонемент в бассейн, чтобы регулярно давать мышцам нагрузку. — Извини, мне некогда, — остановила его Чёсова. — Почему? — удивился мужчина. — Ты же всегда только за была. — Нет времени, — женщина взглянула на время и добавила: — Через полчаса собрание. — Ну ладно, — согласился Бажин.

* * *

— И ведь считали психиатрию наивные студенты чуть ли не самой интересной из всех медицинских специальностей! Как же, самая тончайшая из материй – человеческий разум, был подвластен… Да ни ничего он не был подвластен! Не был и не будет! Попытки узнать незнакомого человека при помощи заведомо непонятных вопросов, кочующих из методички в методичку, из учебника в учебник, заведомо обречены на провал, — Тимонова прямо разошлась и кричала так, что голова начала пульсировать. Чёсова не принимала никакого участия в собрании, но считалось, что она занимается его организацией, которая заключалась в том, что она вешала на доску объявление о дате, времени и месте проведения собрания и присутствовала на нем. Зачем сидела там — непонятно, но так захотел Буянов. То ли завкафедрой намеревался на личном примере продемонстрировать Ольге, как надо работать с молодежью, то ли просто привык иметь под рукой помощника, то ли просто считал, что новый доцент занялся не теми делами, пусть хоть на собрании присутствует. Написано же в должностных обязанностях доцента кафедры, что он организует работу учебно-вспомогательного персонала. Первогодки-бюджетницы Таня Франчук и Оксана Орлова хотели знать, какие сертификаты они смогут получить после окончания ординатуры. Обе они были из тех, кому подавай все и сразу, но в медицине разбирались неплохо, чувствовалось, что шесть предыдущих лет девчонки учились, а не просто сдавали экзамены, шаг за шагом приближаясь к заветному диплому. — После окончания обучения, в случае успешной сдачи квалификационного экзамена, вы получите сертификат специалиста по основной специальности, — ответил Кулешов. — Выдача других сертификатов не предусмотрена. — Сертификат врача «Скорой помощи», например, — сказала Орлова. — С ординатурой совсем другие перспективы. — «Скорая» и перспективы? — презрительно скривился Бажин. Буянов, недовольный посторонним вмешательством в его общение с ординаторами, поджал губы и бросил на коллегу недовольный взгляд, но ничего не сказал. — Грыжа от носилок, геморрой от сиденья в машине, — Тимонова выразительно закатила глаза, словно досадуя на то, что её вынуждают объяснять очевидное. — Ах, забыла про цирроз! Там же все пьют, кто в промежутках между сменами, а кто прямо на линии! — Откуда такое подробное знание скоропомощной жизни? — Чёсова старалась говорить ровно, спокойно, ничем не выдавая нарастающего раздражения. — Работали или баек начиталась? — Почему-то эта женщина напротив вызывала её на конфликт. — Подрабатывала! — гордо, с достоинством, ответила Тимонова и, отметая могущие возникнуть подозрения, уточнила: — Студентам всегда не хватает денег, а там платят более-менее нормально. — Давайте прекратим! — не предложил, а потребовал Буянов.  — А первому году я вкратце расскажу, чтобы вы имели представление о том, как вас могут разыграть ваши старшие товарищи. Есть у нас такой ординатор Закочер он сейчас в пятнадцатой больнице проходит ординатуру. Очень хороший ординатор, грамотный, любознательный, можно сказать, уже готовый врач. В прошлом году, в самом начале ординатуры, Закочер спросил у одного ординатора второго года, позволяют ли здесь у нас, в семьдесят седьмой, разрешают ли ординаторам диагностировать. В ответ услышал, что разрешают все, только не всем. Если хочешь реально учиться профессии, заручись хорошим отношением заведующего отделением и других врачей, иначе никто на тебя внимания обращать не будет. Как? Да очень просто: купи для отделения санитарную форму, по парочке комплектов на каждого сотрудника. Она всегда нужна, все обрадуются и станут относиться к тебе, как к родному… «А что — логично, — оценила Чёсова. — Вполне можно купиться. Что там по деньгам? Возьмем условно — тридцать человек в отделении, по два комплекта на каждого, это получается шестьдесят комплектов. Почему у нас форма? В розницу — около тысячи, ну, на мелкий опт, шестьдесят штук все-таки, что-то скинут. Ну, пусть по семьсот рублей… Нехило — сорок две тысячи!» Что-то Тимонова ещё мало схватила. Ольга вновь взглянула на Бажина. Вид у него был задумчивый. Даже отрешенный. Она в ожидании не сводила с него холодного, жесткого взгляда, который так восхищал его, когда был адресован Тимоновой, но сейчас не восхищал совсем. Решил загрузить её работой, отомстить. Сорока-пятидесятилетние мужчины не привлекали её своими неврозами, идентичными её: тут и очерствение сердца; и неразрешимые физические комплексы; ревность к молодости и страх, что их больше никто не захочет, если вообще ещё хотят; мусолят воспоминания о былых загулах. Общество юных людей обязывало к усилиям по части гардероба, заставляло пересмотреть свою речь и культурный багаж: оно пробуждало её, воодушевляло, возвращало ей улыбку. Но сейчас Чёсова ничего не чувствовала по отношению к мужчине: ни симпатии, ни отвращения. Совсем ничего. Она думала теперь о Макеевой и о её мотивах. Конечно, первым делом, любая сорокалетняя женщина подумает, что сейчас меня используют, потом бросят и будут обсуждать со своими друзьями-студентами, да ещё и в туалетной комнате. Но что-то Ольге подсказывало о том, что между людьми, желающими одного и того же молниеносно зарождается химия. Пускай подспудно, пока неясно, но своевременно и не случайно. Теперь она вынуждена прятать робость под застывшей на морщинистом лице хлипкой маской привычного цинизма, и, прилагая героические усилия, чтобы накачать свою кособокую усохшую оболочку привычным задиристым нахальством. По окончании собрания Чёсовой прочитали нотацию. Совсем коротенькую и в общем-то справедливую, смысл которой сводился к тому, что не стоит устраивать прения с ординаторами, даже если они и ляпнули что-то такое…Ольга ответила, что он всё поняла, на том дело и закончилось. В кабинете Чёсовой стояла недопитая чашка кофе. Женщина взглянула на недописанную историю болезни — ей надо было составить ещё три других истории, успеть сегодня же их подписать и отправить по назначению, только тогда она окончательно разделается с Тимоновой и завтра после обеда будет свободна. Тщательно всё взвесив, рассчитав и предусмотрев, учтя все возможные осложнения, в том числе и войну с Тимоновой, с неизбежностью которой она смирилась ещё три года назад, Чёсова решила, что не позволит выбить себя из колеи. Она стояла в прохладной тишине кабинета, глядя, как солнце безуспешно ломится в зеркальное стекло окна, чувствовала, как в ней бурлит ярость и копится упрямая сила, и бешено, с восторгом упивалась сознанием того, что она — так просто не даётся никому.