25-й час

Макеева лежала навзничь, плотно прижав к полу постели, – такое положение тела давало устойчивость, но устойчивость иллюзорную, ибо после захода солнца от простыни веяло колючим злым холодом, упорно обволакивавшим конечности пленкой, твердой, как панцирь, и продолжающей затвердевать с каждым часом. Серые колючие лучи касались закрытых век, постепенно вытаскивая её из сна. Полный тревоги взгляд притаился за дрожащей пеленой и украдкой поглядывал на ползущую к ней по полу руку, на поверку оказавшуюся её собственной. Александра протянула руку к сигаретам, лежавшим на тумбочке. Пачка оказалась пустой. В пепельнице не было ни одного длинного окурка. Девушка увидела пепельницу, стоявшую на тумбочке с другой стороны кровати. Там лежали недокуренные сигареты со следами оранжевой помады на фильтре. Макеевой виделось, что её слуховой нерв тонкими электропроводами связан с этим тревожным барабанным боем, разносившимся над потолком со стороны кухни. Ночной мрак всегда сильно действует на утомленную нервную систему, и потому так часто приходят ночью страшные мысли. На мгновение ей показалось, что паралич прошёл, бёдра обрели подвижность, глухая боль отпустила, ноги впервые за долгое время снова согнулись; ей захотелось убежать отсюда, и теперь она снова могла это сделать. Она скинула с себя одеяло, и тут ей почудился знаменующий побудку тревожный бой барабанов – это стопы принялись ритмично стучать по отвердевшему полу. Окно в спальне было открыто. Воздух, ласковый и прохладный одновременно, всё ещё резкий после холодной ночи. Он обозначен белыми шлейфами инверсионных линий на голубом небе. Солнце, подобно желтому мячу для тенниса, замерло на черном канате, а безмолвные облака птиц, окрашенные снизу красноватыми отсветами, медленно опускались белыми замёрзшими листьями, закрывая собой весь мир. Покров воображения рассеялся и девушка блаженно выдохнула. Вспышки света в голове и, внезапно, наступившая ясность. Грохот в соседней комнате был знаком. Одежда бережно валялась возле ног. Дрожащими руками на груди Александра пытается застегнуть пуговицы рубашки. Тело пропахло одиночеством и сексом. Усталость блуждания всю жизнь по контуру круга, когда бросает из крайности в крайность. Тут только она и разбитая квартира. Александра набирает воздух, чтобы прогреметь, чтоб её мир был воссоздан по частям после ночи. От счастья до депрессии всего одна ночь. Макеева выходит из спальни и миновав коридор, оказывается на кухне. — Доброе утро, — произносит Алёна, выпекая блины на тонкой сковородке. В её глаза счастье в темных тонах, но Александра в это даже не вникает. Воспаленными венами дышит организм после текилы, и мелкими струями дым пробивается сквозь окно. На теле женщине струится мягкая блестящая ткань фиолетового пеньюара. Мысли тщетно бились о друг друга, создавая механическое тепло от трения о мозги. Женский силуэт мелькает перед глазами, заставляя чувствовать тяжесть ног и сбитое дыхание. Женщины заставляют забыть слово «нет». Александра жаждала к чувствам все силой атомного взрыва, но влюбилась в Чёсову и вместо того, чтобы проявлять инициативу, она топчется на месте и чувствует чужое дыхание у голой шеи. Ты захлопнут в турникете вечных разочарований в каждом моменте жизни. Это как путешествие с земли на марс, только не в ракете. За столом становится легче дышать. Дымится кружка утреннего кофе. Танцы в темноте глаз под звуки болезненного пульса мешают думать о чём-то важном. Накрашенные губы царапает щеку, как губка. Родинки плавно переползают на шею, усыпают её. Волосы собраны в привычный хвост. Женщина — это путеводитель боли. Запах типографской краски тянется под носом, и душит мысли. Она сделала несколько сотен спонтанных шагов вслепую и оказалась тут. Вчерашний дождь и алкоголь разъел её картонную маску и вероятно она молила о близости. Алёна молча накрывала на стол, раскладывала завтрак. Небо серым одеялом давило на них, все шестерёнки ориентира дали сбой. Расковыряв нутро, Макеева разрушила все устои, насмешливая тень сомнений не оставляла её в покое. Она смотрит искоса на женщину, но не осуждает. Она знает чего хочет Алёна. Хочет смыть этот день разлук и печали. Но Александра давно не живёт мечтами. Смотря друг другу в глаза, они так многословно молчали. Александра делает глоток кофе и чувствует неприятный привкус во рту — привкус собственной глупости. Теперь Алёна будет себя ощущать женщиной с исчезающим именем. В каждом взгляде, слове и бездне тишины кусочек её юности. Пылающий со вкусом зрелости. Они были близки прошлой ночью, как переплетение ребер, но между ними человек. Его не видно, ведь в глазах Александры бушует страсть к другой. Она живёт, опережая время. И день изо дня вынуждена теперь насиловать свой темперамент. Женщина сидит на темно-сером фоне, обожженная одинокими вечерами и втайне будет надеяться на очередной звонок.

* * *

Последняя пара была у Чёсовой. Она медленно ходила по аудитории и зачитывала новую тему. Волосы она сегодня зачесала от лица назад, так, что глаза оставались полностью открытыми. Шаг её резок и от того оглушителен скрип тяжелых сапог. Голос льётся плавно и дыхание Макеевой становится неуверенным, будто боясь не уловить её мысли в густоте созерцания. Её превосходство и безусловность отрицает всё. Эхом от стен отдается её строгость. И миллионы глупых проблем Макеевой. Хоть вырежи третий глаз, а для для неё эта женщина загадка. Эти глаза пепла хватают её за живое сердце и вновь отдают во власть безумия. Оно разрушается только в ожидании ответа. Чёсова говорит очень эмоционально, даже духовно. Девушке казалось, что от каждой встречи взглядов, вены на её шее наливались густой кровью. И каждый раз болезненно сбивалось дыхание, будто её ударили в солнечное сплетение, выбив из лёгких весь кислород. Дело двигались медленно и непонятно в каком направлении. В руках женщины — власть и нежность. Чтобы обратить её внимание на себя придётся идти на перехват, вооружившись всем подряд. — А как же Свотин? — поинтересовалась Екатерина, обращаясь к преподавательнице. — У него был рак мозга. И все его видения принимали за галлюцинации, — ответила Чёсова. — Русская литература – это целое пособие для изучения психиатрии. Безответная любовь приносит не меньше страданий, чем ожог от прикосновения к раскаленной плите. Но ведь общение — начало перспектив Если Александра сделает первый шаг, Чёсову уволят и она придёт домой к детям и скажет, что никакого Нового года не будет. И всё равно прельщала сама перспектива завести запретные отношения между разными поколениями. Погода была унылая как и полагается северному побережью. Солнце не пробиралось в этот уголок безумных терзаний. Только холодный воздух помогал бороться с потом. Солнце сплющилось, и свет его был жёлтым и чистым. Аудитория блестела по его косым светом. — Всё болезни от нервов. Надо голову разгружать, а то за пять лет накопишь горьких мыслей и гордости на два камня в почках, — вступился в разговор Вова Ростовский. — У меня была знакомая пациентка с хроническим кулькулёзным холециститом — целый год изгоняла дурные мысли, мыла полы в храме — не помогло, — иронично ответила Чёсова. — Все болезни от нервов, и только ЗППП от любви, — сказала Макеева. Чёсова внимательно посмотрела на неё. В странной ухмылке не было злобы, скорее добродушная смешинка, с какой улыбаются, глядя на ребенка, который забавно коверкает трудное слово. А еще эта ухмылка была какая-то неподвижная. Женщина после улыбнулась, смягчив впечатление. Макеева не смогла сдержать ответной улыбки. Руки у неё начали потеть, мышцы бедер подрагивали. Казалось, что она улыбнулась шире или это только плод её воображения. Самое трудное — отличить реальность от иллюзии, встретить человека и услышать его, преодолеть обязательные патентованные звуконепроницаемые заслоны современной гигиены и знать, что перед тобой действительно этот человек какой он есть, а не маска выбранной им в эту минуту роли. Ощущение, что её переодели, подстригли и отвели на суд к умирающим богам. От их решения зависит, что с ней будет дальше. Превратится ли она в пыль или в ангела с иголками. — Нам это досталось от того племени, что сидело в костра, — обратился Марченко, впервые подавший голос за всю пару. — Первое, что зарождалось в мутном разуме наших предков: «Что бы съесть и кого бы убить», — ответила Чёсова. Александра понимала, что слышит обрывки фраз и не совсем понимает о чём речь. Пришлось смириться с тем, что жизнь сошла с ровных рельсов. Взгляд девушки трогал грудь, скользил по широким бедрам. Её тянуло к ней. Ей хотелось привлечь её внимание — особое внимание. Она расправила плечи, чтобы грудь и голова приподнялись. Этот взгляд, от которого мужчины содрогаются, а у женщин, вероятно, начинаются панические атаки, встретился с Александрой. Время замирает на мгновение, когда она пытается распознать послание, скрытое в кристальных серых омутах. Девушка услышала, как насвистывает у неё в сердце. Взгляд Чёсовой был таким подвижным, что цвет его глаз мог меняться от серо-загадочного до бездонно-черного, а их выражение – от простодушного к устрашающему. Подобная переменчивость, наверное, превосходно согласуется с её мироощущением. Всё чаще, чтобы прийти в себя, девушке приходится отводить свой взгляд в сторону, чтобы перевести дыхание и не сойти с ума от чувств, пронзающих каждую клетку её тела и души. Александра закрывает глаза и прикладывает ладони к щекам, чтобы охладить кожу, накаленную пламенем из фейерверка эмоций. Душно. Слишком душно. Макеева ощущала в себе волнение, ещё слабую как зарница. Её приятно грела мысль, что она хочет скрутить эту женщину. Она могла нарушить её покой, соблазнить духовно и физически. Поджилки дрожали. Эта женщина заполняла её мысли, как свет, заполняющий межгалактическую тьму. — Что ж, лекция подошла к концу. Всем до свидания, — объявила Чёсова и перевела взгляд на Александру. — Макеева, задержитесь, пожалуйста. Девушка кивнула на автомате и осталась сидеть на месте, пока одногруппники не покинут кабинет. Они остались одни. Помещение пронзает тишина, где наждачкой холод насильственной нежностью стирает узоры слов. Остаётся только кричать тысячами голосов или бежать сквозь туман. Макеева медленно подошла ближе и остановилась возле преподавательницы, пока та, что-то дописывала в журнале. Желание прикоснуться несётся по венам, кровь стучит в ушах. — Александра, я по поводу обходов. Вас ещё интересует данная тема? — Да, Ольга Сергеевна, — дрожащим от волнения голосом ответила девушка. — Если хотите, можете зайти к Буянову, объяснить ситуацию и он выпишит вам разрешение. Я поговорила с ним и он не против. Чёсова привстаёт и подаёт ей журнал со словами: — Можете занести на кафедру? Её острый стоический взгляд обрушивается на девушку тысячью лун, пока её молитвенно белые пальцы отточенным шагом бредут по её напудренным бёдрам, касаясь гибельно-шелкового белья. Ладонь осторожно переходит на талию. — Александра, что вы делаете? — шепчет женщина тёплым, глубоким голосом. Макеева взяла её за запястье, будто щупает пульс, хотя слышит только свой собственный. Напоминание о том, что она ещё жива. Больше она не могла да пошевелить ни рукой, ни ногой, не смогла сдержать внезапного болезненного вздуха: один, другой, еще один – целая каденция без начала и конца болезненными толчками проходила сквозь её тело, билась в животе, резала грудь, обжигала горло, с невероятной силой липла к языку. Удивлённый женский стон раздался вокруг, когда её губы легко, но желанно коснулись губ Чёсовой. Стон приподнял в воздух, окружил со всех сторон, как вода, затек в уши, горячий и возбуждающий, как пар над только что наполненной ванной. Обертоны медленно проходили по расширенным каналам, невесомым вихрем проносились по телу, и оно неспешно вращалось, улавливая малейшие импульсы к движению, – Александра постепенно чувствовала всей поверхностью кожи легкое, умелое давление звука, становившегося все более высоким. Упрямые пальцы женщины растягивали кожу, и она начинала просвечивать, будто пленка, нервы наматывались на страшные скрюченные пальцы, опускавшиеся в свежую, обжигающе ледяную воду, как будто с тебя заживо сдирают кожу, обнажая мягкое нутро. Александра буквально окаменела от напряжения, от мягкости этих губ. Тут же оторвавшись, Макеева встрепенулась и выскочила из аудитории, бросив тихое и томное «спасибо».

* * *

В отяжелевшей атмосфере плавают приказы уставших преподавателей. Рассчитывать не на что. Рвение отменили. Уступки без конца. Александра спускается по лестнице на первый этаж и проскальзывают в гардероб. Натянув серое пальто девушка выскочила на улицу и свернув налево, скрылась под кустом рябины, чтобы закурить. «Malborro» тянулся легко и приятно. Девушка тяжело вздыхала. Над западными домами вокруг широкой чёрной тучи чуть серел ещё ободок неба: потом пошла туча ушла, оттуда выглянула вечернняя звезда, ясная, умытая, немигающая. Где-то впереди, чуть справа, показались огоньки — слабенькие огоньки, мерцавшие сквозь расстояние, сиротливые и затерянные во тьме, далёкие, холодные, связанные в цепочке. Здание больницы представляло собой викторианскую махину из красного кирпича, возвышавшуюся на заросшем соснами холме. Психиатрическая лечебница словно магнитом тянула к себе разных нежелательных личностей от поклонников дьявола и охотников за привидениями до бродяг в поисках дозы. Александра слышала об этом. Надежда – это всего лишь недоверие человека к верным догадкам своего разума. Она подсказывает, что любое неблагоприятное заключение должно считаться ошибкой мышления. Поэтому Александра даже не надеялась, что Чёсова будет вести себя с ней по-другому после поцелуя. Если же она опустит все детали и ограничиться мимолетными впечатлениями, этим естественным итогом, который предлагает ей мгновенное восприятие, то она ничего не видит. Ничего, хотя в этом ничего заключено очень многое. Присутствие вариации яркости, отличающих одну точку чувства от другой. Заключенная там огромная энергия приводит к невидимости, к безличному равенству. Казалось, что пространство раскололось. Как время бледное расцвечивает крону, нисходит час к ней и золотом горит. К просвету протянись, рванись из тьмы дремучей. Ранние сумерки уже перетекли в глухую осеннюю темноту. Сладострастие и жестокость вновь пробудились. в ней. Болезненное влечение прорывалось наружу. Сдуру, с перепою, вообразила, что ей всё же удалось — то ли во сне, то ли наяву, непонятно где, непонятно когда — на мгновенье прикоснуться к душе другого человека и понять его. Как мечты гордо выступают из потаённых уголков фантазии и становятся явью. Первое касание их губ – оно как ярко-белый удар тока. Искать развлечений её побуждала не потребность подстегнуть усталые нервы, но жадность школьников, которые, успешно закончив год, считают, что заслужили веселые каникулы. От таких мыслей становилось дурно. Стоило бы порадоваться, если этот кипучий, страстный и взыскательный идеализм сосредоточится на ком-либо, помимо матери. Оскорбленная своим желанием, она ощутила нарастающую внутреннюю злость. Яростно бросила окурок куда-то в кусты ельника и двинулась к парковке. Для голодающих котят есть в городе приют. Кризис сорокалетия у неё случился за двадцать лет до срока. Неистовый гнев взметнулся в ней, как втянутый дымоходом огонь, как жаркий язык пламени, которым выжигают в трубе золу, чтобы тяга стала лучше. Безрассудная ярость, казалось, ограждала её надежной стеной. Но сознание сработало и подсказало, что это ощущение обманчиво. По скошенной тропинке в больницу медленно шагала Тимонова. Глаза за стеклами золотых очков близоруко щурились. Румяное лицо и короткий ежик седых волос выдавали в ней старого служаку психиатрических больницу. Александра пригнулась, чтобы женщина её не заметила. Она любила выговаривать за курение на территории больницы. Тимонова была маленького роста, с выпяченной колесом грудью, которую больничный халат осенний тренч обтягивали как перчатка. Больничная жизнь идет своим чередом: больные поступают, лечатся и выписываются. Врачи приходят затемно на работу, проводят утренние пятиминутки, делают обходы, пишут истории болезни, медсестры раздают лекарства, пьют чай в сестринских и сплетничают… Под розовым облаком цветущей вишни, один из врачей закурил сигарету. Она холодно наблюдала за остальными врачами и санитары, гуляющими по территории и чувствовала, как душа её, словно большое ведро под открытым до отказа краном, медленно наполняется до краев небывалым опустошением. Душевные страдания. Хотя с философской точки зрения страдания эти были бессмысленны и влияли разве что на нервную систему. Мысли в голове слипались, как резина. Тишину нарушали только размеренные, бесстрастные удары сердца, которому было совершенно наплевать на то, что происходит с его хозяином. Она слышала лишь собственное сердце и довольно ровное дыхание. Раньше она и не подозревала, сколько шума производит человек только ради того, чтобы его тело продолжало жить, и сейчас испугалась, потому что шум этот казался слишком ненадежным подспорьем, когда речь шла о сохранении такой великой ценности, как жизнь. Ей стало страшно, что эти раздражающие, не дающие думать звуки вдруг почему-то прекратятся.