25-й час

Четверо парней стояли позади Александры в очереди к кассам «Бристоль». Лет двадцать пять. Первый говорит: «Ты свернул?» Второй говорит: «А бумажки у тебя же». Третий говорит: «На улицу пойдём?» Четвёртый поворачивается к девушке спиной, и из незакрытого рюкзака очередь обдаёт свежим и крепким травяным запахом. Отличная идея во время отдыха: ярче, больше смыслов, впоследствии мало что помнишь, снижается возможный травматический эффект. Даже жаль, что в начале ноября здесь мало хорошего, в основном что-то из разряда «Балтика» и «Хамовники». — Ирландский Эль. Трёшку, — произносит Макеева, когда очередь доходит до неё. Девушка тяжело вздыхает от духоты и медленно, устало прикрывает веки. Мужские голоса позади отвлекают её от медитации. Рядом с ней стояла молодая девушка. У неё была большая грудь и худые ноги. Белый обтягивающий свитер и чёрные лосины делали грудь ещё больше, а ноги ещё тоньше. Она громко смеялась, рядом с ней постоянно были двое или трое парней. Друзья называли её Паулиной — Александре казалось, что это имя не предвещало ничего хорошего. Близко к Паулине стоял её бойфренд, высокий, в зелёно-жёлто-красной толстовке. У него были длинные руки, он сутулился и опускал подбородок к груди, когда говорил, — как будто закрывался от удара в челюсть. Макеева посмотрела на термометр. +23. Наверное, сломан. По ощущениям +37. В помещении стоял запах свежего пластика. Как полностью автономный дрон-наблюдатель, она замечает справа редеющие и смазанные липкой субстанцией волосы мужчины (от этой субстанции они кажутся ещё более редкими) и обезображенное публичным криком лицо женщины. Боксёр закурил айкос — по помещению пополз слабый запах нагретого табака. Александра смотрит в чёрный рот женщины, на съехавшие к щеке очки, на испарину поверх тонального крема. К кассе подошёл кассир, усатый индус, похожий на араба, протянул ей пиво и спросил: — Это всё? — Ещё куриные чипсы. Грамм триста, — добавила Макеева, не понимая на кой чёрт они ей сдались. Юля их не ест, остальных кормить она не собиралась. Наоборот — грозились накормить её. Полиэтиленовый пакет с закуской был неестественно-красного цвета. Александра поморщилась, но достала портмоне из заднего кармана. — Это всё. Оплата картой. Выйдя на улицу она миновала компанию из тех молодых парней с ароматом травки. Александра закурила и прошла мимо ларьков с аудиозаписями и прочей натуры, со свистом ушедших через воронку онлайн-магазинов, мегамоллов, сетей общепита и торрент-трекеров через VPN. Неотрефлексированный кусок прошлого, проклятые 90-е, утраченное разнообразие, имплантированные воспоминания о тотальной нищете и бандитизме — русский человек вообще неохотно прощает себе проявления жизни. Пройдя через дорогу, она открыла дверь машины и села за руль. Пиво она торжественно передала Юле вместе с закуской. На ней хлопковый свитшот с синим принтом. На картинке — Борис Ельцин, виновато улыбаясь, разводит руками. Надпись: «Wasted youth» — напрасная юность. Это её философия. В подробности Александра не вдавалась. Подруга курит новую электронку и почему-то запах девушке кажется знакомым. Она пахла, как волосы Наоми. Эту мысль следовало гнать прочь. Но она не собиралась так быстро исчезать. Наоми, полюбившая чёрных богов и амулеты, уже не принадлежит ей. Для Макеевой теперь есть новая религия на перегное старой. Казалось, что уже и осень на исходе. От холода подрагивали мышцы. Веки не чувствовались и при каждом моргании они словно заслоняли холодную улицу. — Помнишь, что ты мне обещала за терпение? — косится на неё Юля. — Точно. Александра просовывает руку во внутренний карман пальто и достаёт пачку Атаракса. — Спасибо! Я обожаю тебя! — радуется подруга и тут же достаёт две таблетки, запивает их Хугарденом из алюминиевой банки. — Знаешь, как заебали эти истерики? — Тебе просто надо брость пить, — ответила Макеева, заводя двигатель. Объезжая цветочный ларёк, они выехали на дорогу. «Витрины цветочных магазинов никогда не закрывают железными шторами. Никому и в голову не приходит красть цветы». Слева и справа возвышались красивые здания из саманного кирпича. Магазины оживляли до жути унылые фасады больших домов. Жизнь текла колючими иглами, сбивая дыхание. Где-то под подбородком сохранялось тепло. Её подруга, Юля Ташина, носит по четыре браслета на каждой руке, предпочитает светлую одежду и улыбается на всех фотографиях в социальных сетях. Уже два года как она употребляет аптечные наркотики: Юля «не выбрала жизнь» и получает удовольствие от медитаций, рисования и путешествий по России — и про всё это ведёт блог. Когда наркотики исчезают из её жизни, она находит себе другую, даже бо́льшую страсть — китайский чай. Психоделический опыт и, как утверждает Юля, чтение Германа Гессе привели её к увлечению распития чая. Тогда же, на одном из сеансов, она впервые попробовала китайский чай, который принесла подруга. Незаметно для себя самого она втянулась в процесс чаепития, это занятие очаровало её. «Сложно сказать, когда именно я поняла, что пребываю в изменённом состоянии сознания», — вслух размышляла Ташина, прежде чем сделать глоток и медленно вдохнуть пар со дна чаши. Пока кипела вода, Юля брала со стола кусочек дерева и слегка подпаливала его на газовом огне, чтобы тут же потушить и протянуть Александре: «Зацени, это из Южной Америки. «Священное дерево» называется. Легально!» Терпкий запах гари бил по носу. Глаза слезились, и Александра начала кашлять. Жилище Ташиной пахнет и выглядит не совсем обычно. В ванной комнате фиолетовой краской на стене выведено «Любовь, благодарность, чистота!». Помещение, где они разговаривали украшено картинами — их хозяйка рисует сама. На одной из них она изобразила гуманоида с поднятой в приветственном жесте трёхпалой рукой и пустыми глазницами. Тут же на полу лежит тренировочный коврик, закопчённый самовар, тазик с непонятной травой, а из-за стола выглядывает газовый баллон, от которого питается походная горелка. Сейчас основной заработок Ташиной — это оклад кладовщика, пост которого она занимает уже четыре года. Устроилась сразу, как на втором курсе бросила Машиностроительный универ. В студенческие годы Юля могла последние деньги спустить на чай. Жизнь сложилась так, что почти все её друзья и знакомые — наркоманы, на той или иной стадии зависимости. Макеева не гордилась этим, она была обречена на это. Жидкая тишина плыла по суставам, немного расшевеливая их. Александра громко вздохнула. Сокрушительное одиночество способно превратить всю землю в поле или скорее даже в плоскость, обозримую и одновременно необозримую, плоскость из блестящего, как подшипник, металла, совершенно лишенную мягкости, без единого углубления, где можно было бы укрыться, без единой дыры, куда можно было бы забиться. Помимо сверкающего маслянистого света, эту плоскость окружает еще и безжалостно резкое сияние, оно нисходит сверху, словно излучение неподвижного небесного тела, непонятного шара из такого же холодного и маслянистого металла, к которому ты прикован, и этот шар источает свет, проступающий каплями пота через миллиарды пор. На этой плоскости одиночества нет даже теней: к примеру, невозможно поднять ладонь или руку и попробовать укрыться в своей собственной тени, свет проливается на тебя постоянно; к тому же совершенно невозможно пошевелиться – ты привязан к своей плоскости, но не веревкой или лентой, которую можно было бы разорвать или перекусить. Самое удивительное, самое главное, можно сказать, весь смысл этого состояния в том, что кажется, будто совершенно ничего невозможно сделать: ты лежишь на спине на этой жесткой плоскости, словно игла, притянутая магнитом, а на тебя все время низвергается свет, и вселенная вдруг начинает петь от одиночества. Какой бы необъятной ни была эта вселенная, ее размеров не понять, когда падаешь сквозь нее или притягиваешься к ней магнитом и ощущаешь, как она давит на грудь. Но порой, когда ты в отношениях, ты начинаешь скучать по её дьявольской утонченной музыке, по её безжалостной стерильной пустоте, по абсолютной свободе от каких-либо признаков жизни; и это всё истинная правда. Тебе хочется быть собой. Ты тоскуешь по моментам самоуничижения, жесточайшего и нежнейшего со всей силой своей надежды, со всем огнем своих снов, ибо ты приобщился к опасной тайне, тебя посвятили в тонкости использования смертоносного яда. Они ехали уже час по единственной на несколько десятков километров бетонной дороге. Постоянно сворачивая дорога петляла, казалось навигатор гнал их кругами. Александра старательно ведёт машину и смотрит перед собой, будто всматривается в чужое лицо, напряженно ожидающее, покрытое в случайном порядке рассыпанными по коже складками невыносимого отчаяния; слегка покрасневшие от тяжёлого дня глаза блестят, ослепительной белизны зубы и напряжённая яремная жилка на шее, выражающая её веру в жизнь. Такой запомнила она Чёсову до поцелуя. Какая-то внутренняя пульсация исходила от женщины, когда она была возбуждена и изумлена одновременно. Между вами словно возникает система статических волн, имеющих, как известно из акустики, равномерные колебания, что немало содействует возникновению особой интимной атмосферы. И ты понимаешь, что это момент для поцелуя. Именно это и почувствовала Макеева в тот день. Эта неустанная вибрация чуть напряжённых губ и языка от стыда и невозможности раскрыться. Эти полуоткрытые глаза, как во время шока. Это нервное подрагивание колен. Женский стон прозвучал, как хрип человека с простреленной грудью. Такое надо слушать, оцепенев. Слушать так же, сжавшись, как от удара. Александра слышала всё. Сначала — это почти неосознанный ритм, какой-то неведомый подземный гул сердца. Сначала — только глухая интонация страдания, только шорох шагов. Что с ними делает общество? Превращает в извращенцев, которые должны ждать наказания или устраивать самосуд. Готовят тайно смесь из пепла и плевков. Мать ей говорила, что вера чаще возникает у недовольных. Но Александра верила, что линии женских рук предвещают ей иные пути. В детстве она верила – и эта вера на долгие годы осталась где-то в глубине её души, – где-то живёт человек, который станет ей дорогим. Скорее всего, эта мысль появилась не сразу, а стала результатом сплетения в детском сознании неверных догадок, случайных совпадений, заблуждений и страхов. Взрослые уверяли её, будто в зрелости от этого зуда излечиваются. Но пусть эта мысль войдет в её сонную тишь души и она превратится в осколки. Девушка все равно продолжит в это верить. «Отсутствие есть сгусток присутствия». Эта фраза говорит о Боге это может быть душевным изъяном, социальной неприспособленностью, может и расчётом, способом сделать своё присутствие еще заметнее, заставить людей думать о вас – или спасать свою душу, существовать, ощущать трепет жизни. Алели отблески, пускаясь в танец ловко пляшут по земле. Девушка смотрит на это всё и сладострастный жар горит в её крови. Она ищет ласки Бога в другой женщине. Похуистическая система сломлена, а девушка привязана. Влюблённость в неё — своеобразная форма добровольного рабства. И даже Дьявол теперь не освободит её. Женщина только щекочет людям нервы, обещает блаженство, дразнит. Но не дает. На смену моментально пришли мрачные мысли. Они несутся со скоростью света в исключительно хаотичном порядке, освещая все возможные исходы, один другого хуже. Александра была близка к нервному истощению. За всю свою предыдущую жизнь она не напрягала извилин дольше двух минут к ряду. Теперь же, на исходе четвёртого часа умственных усилий, запас психической прочности стал стремительно иссякать. В сознании Макеевке, как в калейдоскопе, возникал пестрый узор; но только она пробовала повернуть его так,чтобы увидеть смысл, узор неузнаваемо менялся. В голове стоял легкий звон. Когда человек сворачивает с привычной дороги, он обычно ещё долго с сожалением оглядывается назад. Александра не понимала — винит она себя или нет за тот поступок. Но всё же внутренне она смирилась и жизнь её стала мучительной. Совесть — удивительное и таинственное порождение сознания. Именно она виновата в том, что наш жизненный путь столь неисповедим, столь комичен и столь мучителен. Болезненный стук сердца и чахоточное дыхание. Чувства толкают её в кровавое крошево. Желание быть рабом — всех смертных грехов страшнее. И какая это мука любить без ответа. Сгорают медленно костры, сужденные проступкам матерей. Но грудь её томима совсем другой женщиной. Сердце вздрагивает, раскрывается, будто всю жизнь ждало оно этого живительного ритма. Ей тягостно владычество чужое. Прикосновение губ — будто последний миллиметр бикфордова шнура. Дальше — взрыв!.. Дальше — бой. Дальше — стиснутые зубы и бессонные ночи. И — одержимость. Должно быть Чёсова теперь наденет свою ритуальную маску и будет продолжать топить её сарказмом. Ведь сарказм есть самое острое выражение боли. Он передаёт дыхание отчаявшегося человека. Над головой дымка, лунный свет и память. Переломанные блики луны во мраке яростно светят. Глаза глядят или, осмелев от звука первых слов, хотят исторгнуть стон из жертвы ситуации. Боль в исцеление душевных гнойных ран тем живительным и чистым эликсиром очиститься спешит. Предстать сиянью мудрого блаженства. Она желанна для страстей, и духа пыл живой оставил след в рассудке. Он повредил его. Всё вспоминает. Чья кожа гладкая звала укусы страсти. Та кожа, что бледнее свеч церковных. Огнем сердечных язв изъедена. В расцвете первых лет девушка не понимала всей серьёзности. Дорога сужалась, петляя в высоких горках среди высоких сосен, старых берез, кленов и вековых дубов. Свет едва проникал сквозь черную ночь; в этом замогильном лесу под переплетенными сухими ветвями было темно. Луна мерцала сквозь кроны деревьев: день, ночь, день, ночь; свет возникал и исчезал, как будто она отбивала им послание морзянкой: «Разворачивайтесь. Стоп». В небе носились темные птицы, луна заливала ледяным светом деревья на синей вершине горы. Воздух благоухал. Это было необычайно спокойное место… как панорама Нового Света. Ни один человек не имел права нарушить такую безмятежность. Старинные деревянные церкви продолжают разрушаться, а некоторые исчезли вовсе. Деревянные постройки уязвимы со всех сторон: нижние венцы гниют под воздействием влаги и грибка, крыши разрушает ветер и дождь. Но самая страшная стихия – огонь. Свернув на дачный посёлок «Агалатовское» дорога стала привычно хуже. Засыпанная крупной щебенкой, через пятнадцать минут, она вывела их на нужную улицу. — Какой там участок? — спросила Александра, закуривая сигарету. — 325, — ответила Юля, сверившись с данными в телефоне. — Я написала, чтобы он вышел нас встретил пять минут назад. И действительно через минуту светло-зелёные ворота открылись и вышел бывший Юли — Алексей. С прошлой встречи он заметно поправился и укоротил волосы. Парень подошёл к ним в растянутой чёрной толстовке и чёрных джинсах размера на два так больше. Он положил ладонь на голову Юли и медленно провел по её волосам. Александра заглушила двигатель и медленно вышла на встречу. Алексей улыбнулся и скосил глаза. — Чё так долго, бля? — зашумел он. — Иди дороги почини, — ответила Макеева и пошла за ними следом к воротам. Дача была двухэтажной, деревянной и бревна были даже не обработаны от коры. Большой огород и баня прилагались к ней. На улице уже был разведен костёр. Лучший друг Алексея — Макс, сидел на одном из рыбацких стульев. Напротив него сидела... Инга. — Когда её выписали? — зарычала Макеева. — Не обращай внимания, — ответила Юля и пошла за Алексеем. Александра демонстративно прошла мимо бывшей и села на один из стульев рядом с Максимом. — Привет, — обратился он к ней. — Здарова, — ответила Александра и положила в сетчатый отсек на подлокотнике стула пачку сигарет. Достав одну она тут же закурила и пыталась сделать лицо менее недовольным. Мысленно приготовилась к смене радости и мук. Устав маяться бездельем в слепом городе, ребята решили не тратить впустую последние дни относительного тепла и отправиться на культурный отдых — поближе к природе. Взяв с собой энное количество свежего абсент и травы. Инга посматривала искоса на Макееву, пока Максим рассказывал о каком-то просмотренном отечественном фильме. Единственным источником света был костёр, на котором еле жарились куриные крылышки. Первая порция, наверняка, ещё сырая стояла на террасе. На огромном подносе лежали свежий сырный лаваш, огромная редиска, мятый укроп и странные сосиски. — Вы есть просили? — обратился Алексей к Юле. Она посмотрела на него взглядом из-под лобья и выдохнула дым от сигареты в лицо. — Это Сашка просила, а не я, — злобно отмахнулась она. — Вы чё мне мозга ебёте? — рассердился он и принялся наливать всем пиво, которое Макеева привезла. Очередной пластиковый стаканчик дошёл и до Александры, и она медленно отхлебнула холодного пива. Тут же затянулась ещё раз и бросила окурок в мангал. Максим тут же накрыл его железной пластинкой, чтобы ветер не мешал дожарить ужин. — Только потише, у меня мама уже дома спит, — обратился к приезжим Максим. — Да скукота пиздец, никто поговорить даже не может, — выебывался Алексей. Юля и Инга сидели в телефоне и молчали, даже не притрагиваясь к пиву. — Как у тебя дела? — повернулся к Александре парень. — Заебись, — ответила Макеева и закурила ещё одну сигарету. Теперь она будет курить без остановки и не только потому что пьёт. — Ты мне одного моего кореша напоминаешь, — сощурив голубые глаза, продолжал Алексей. — Эй, а я для тебя кто?! — оживился пухлый Максим. — Ты мой лучший друг, — ответил первый. Совершенно по-пацански они пожали друг другу руки. На улице становилось холоднее и Юля попросила ещё одну куртку или плед. Ей принесли старую куртку Максима. — У тебя нос еврейский. Я своих узнаю всегда, — Алексей, видимо, решил заебать Макееву беседами. — У меня мать была еврейкой, — спокойно оповестила его девушка. — А у меня бабушка. А ты не знаешь, почему волосы начинают рыжеть? Я вот бороду отращиваю, а она рыжеет у меня со временем. — Это древнее еврейское проклятие. В клоуна рыжего превращаешься. Смирись. — Скоро готовы будут, — обратился к ребятам Максим, раздвигая углу в мангале. — Чёрт, я же чипсы забыла в машине! — вспомнила Макеева. — У тебя чипсы есть? Неси! — обрадовался Алексей. – Они куриные. — Пиздец... Макеева встала со стула и обошла мангал, мимо Юли и вышла на тропинку к железным воротам. Подходя к машине, она достала связку ключей и вставила один в дверь автомобиля. Сзади кто-то прижался к ней и горячее дыхание защекотало шею. — Я так обрадовалась, когда ты приехала, — томно прошептала Инга ей на ухо. Александра провернула ключи нарочито резко открыла дверь, отгоняя бывшую. — То-то ты с такой кислой миной сидела, — отмахнулась от неё Макеева и залезла в машину. Она быстро нашла оставшуюся закуску и пока положила на панель сверху. Александра вставила ключи в зажигание и включила радио. Соседняя дверь открылась и Инга села на пассажирское сидение. Макеева тяжело вздыхает и достаёт их бардачка бутылку с водой. Делает три жадных глотка, пока Инга ей что-то втирает про свою тоску и сожаление. — Где твой бодибилдер? — от скуки интересуется она. — Мы расстались, — с похуизмом сообщает девушка. — Ясно. — Тебе же было хорошо со мной? — через минуту её терпение приходит конец. — Это ничего не изменит, — Александра даже не смотрит на девушку. Тут Инга выхватывает ключи из зажигания и открыв дверь куда-то уносится. — Сука! — рычит Макеева и открыв дверь, бежит за девушкой по дороге. Какого-то хуя Инга уже была в конце дороги и сворачивала налево. Александра рывком метнулась за ней, проклиная себя за то, что бросила тренировки в спортзале. Выбежав на перекрёсток она увидела, что дорога ведёт в лес. Мать её, эту Ингу! Уже обычной походкой Макеева направилась в гущу лес. Инга не настолько ебанутая, чтобы бежать через весь лес, наверняка, прячется где-то за деревом. Минуя голые стволы растений, Макеева пыталась оглянуться в темноте и присмотреть знакомый силуэт. Она прошла ещё дальше и остановилась, чтобы прислушаться к чужим шагам. Но в лесу была тишина. Где-то справа послушалась соседская музыка. Кто-то тоже неплохо отдыхал. Сзади на Александру напрыгнули и прижали к дереву. Инга схватила её за края пальто и развернула к себе. Её горячие губы уткнулись куда-то в щеку, потом настигли губы Макеевой. Девушка зашипела и оттолкнула Ингу. — Ну что опять? — взбесилась Макеева. — Я хочу тебя, — зашептала девушка. Она резко сбросила свою красную куртку и подошла ближе. — Инга, отьебись! — только и сорвалось с губ. Но девушка её не слышала, она пылала желанием и страстью. Она была возбуждена и ей было похуй на глупые отмазки. Инга снова полезла с поцелуем и сделала это так умело, что Александра почувствовала мягкость в коленях. Она ответила на поцелуй. Почувствовав слабость и возбуждение, она не смогла дать отпор и побороться за самолюбие. Инга достала что-то из кармана и оторвавшись, Макеевой в рот посыпались какие-то мелкие таблетки. Наступив ей на ногу, Инга буквально вынудила её проглотить эти гребаные таблетки. Не может даже трахаться без них! Макеева озверела и прижав девушку к стволу тополя, яростно начала стягивать с неё бежевую юбку. — Ещё одна такая хуйня и я прибью тебя! — злобно прохрипела Александра.