25-й час

Серый рассвет затопил окно, уходя от ночных отрепьев. Медленно тянется туман, чтобы пепел серых теней, взлетев, лохмотьями всё небо заволок. Пока над головой тянется безмолвный потолок. Из окна падал желтоватый свет на широкую кровать. Ольга вошла в себя плавно, ожидая пока нарастут мысли. Другой рукой прикоснулась к соску и несильно сжала его. Перед глазами была Александра. Обнажённая, прекрасная, сексуальная. Женщине хотелось, чтобы именно её пальцы входили в неё медленно и дразняще. Чтобы она начала умолять её двигаться быстрее. Кожу покалывало, по бёдрам и животу развивался тянущий зуд, и её охватило возбуждение, какое ей приходилось испытывать только раз в жизни. В голове загудело от восторга. Эта бесконечная нежность распространялась по груди и животу. Исподволь опустошался мозг и наконец иссяк. Перед глазами были только эти дикие, голодные карие глаза и наглая ухмылка. Чёсова ощутила распирающий стыд в перемешку с жадным вожделением. Она еле сдерживалась, чтобы не застонать. Она не может от слёз освободить идею. И тем не менее предвкушала судорожный восторг слияния со свободой. Края воображения простираются далеко. Туда, куда разум обычно не заглядывает, где существует только желание. Грубое, плотное, невыносимо. Ольге хватило ещё несколько секунд, чтобы достичь оргазма. Женщина исчезает вдаль вместе с тысячами электрических разрядов, пронесшихся по телу. Она впервые за последнее время очистила наконец голову и отпустила это напряжение, что сковывало все движения. Уткнувшись в мягкую подушку она выдохнула вместе со стоном. Голова не шла кругом, там была блаженная пустота, близкая к медитативному транса. На душе стало спокойнее. Женщина устала гримировать своей постыдной ложью и решила сдаться перед тем, что не подлежит её контролю. Отчаянному контролю. Справившись с ласкающим огнем без пламени огня, Чёсова медленно встала с постели и запахнула серый пеньюар. И сколько было радости и сколько наслаждения от этих кратких мгновений. До ломоты в костях, желанное блаженство. Ольга прошла в ванную комнату. Перед ней зеркало, — холодная вода —кристалл уныния, застывший в льдистой раме. О, сколько вечеров, в отчаянии, часами, она проводила. Усталая от снов и чая грёз былых. Но — горе! — в сумерки, в воде глубокой, она постигла тщету своей нагой мечты. Она не может уже не думать об этой девушки. И воспаленный рот, изведав утраты скорбь, скривился в отражении. И пачкает мыслями горячие квадраты под ногами, вонзая в пустоту воспоминания о поцелуе. Она ей бесконечно мила, и каковы бы ни были ее взгляды, это ничего не меняет. Остро, мучительно – но она чувствует то великое, всеобъемлющее, что есть в мире, а вынуждена топтаться и пробираться ощупью среди нахлынувших чувств. Ольга ощущала напряжение и накал жизни, её жар и кипенье и мятежное неистовство. Давно она не чувствовала ничего подобного. Кажется, с тех пор, как кончились молодость и созрел рассудок, противостоящий любым соблазнам. Именно в молодости она была отличным борцом, самоотверженной, упорной и готова была бы ещё годами питать эту страсть; но она медленно истекала кровью, исход борьбы решали, не недели, а годы, которые уже не вернуть. Сама эта мысль волнует воображение. Ах, как невысказанное душит. Эта девушка вызывает трепет, будит тысячи мыслей и образов. Будь она сдержанней, она бы не смущалась о этих мыслей. — Что такое? — спохватилась женщина, когда Владимир каким-то вопросом прервал ход её размышлений. — Я говорю, надеюсь, у тебя хватит ума не опаздать? — недовольно спросил муж, когда она умывалась. Она не знала, как выпутаться. Она видела, Владимир нетерпеливо ждет её ответа. Он уже прилично одет, собравшись на работу. От него даже за метр тянется аромат мужского лосьона. — Не беспокойся, — отмахнулась Ольга. — Я беспокоюсь, и ты это прекрасно знаешь, – сказал он наконец. — Я подвезу тебя. Он стремился глубоко проникнуть в её жизнь, вцепиться в неё накрепко орлиной хваткой, его до боли потрясали грандиозные открытия, и уже рождалось понимание, что он всем этим способен овладеть. — Как хочешь. Она заметила, что смотрит он на неё испытующе. Женщина смутилась под этим взглядом, растерялась, густо покраснела. Владимир чуял её на расстоянии, он чувствовал тот наклон, который приближал её к безумию. Так они беседовали и за рулём. Владимир с давно забытой своей мягкой настойчивостью опять и опять повторял, что ей необходим серьёзный отдых, что работа даёт преимущества лишь иногда. Трезвая голова — это одна из основ при вступлении на любое поприще. Она же рисовала свой идеал преуспевающего человека, и это был довольно точный портрет её отчима, с некоторыми черточками и оттенками. И она точно не собиралась бросать всю эту затею. Но к её словам муж оставался глух. Он побледнел, глаза расширены, взгляд напряженный, руки стиснуты. Она добилась своего. Передала то, что было у неё в голове из воображения и чувств. Его это задело за живое. Наконец, когда оба умолкли, Ольга взглянула на солнце, прикинула, высоко ли оно ещё в небе. Прежний огонь, прежняя страсть, с какой она жила раньше, вспыхнули вновь, завладели ею, подхватили, и она была слепа и глуха ко всем изъянам. Душа горела перед нею огненными образами, она тщетно искала грязь и непристойность в этом огненном сиянии. И сердце снова стало биться. Нет, она не виновна. Владимир всё говорил, сердито, с досадой, но Ольга уже не слушала. Она улыбалась про себя, глядя на его немолодое лицо, такое грешное, такое пронзительно серьёзное, что чистота эта, казалось, проникает и в него, освобождает от всякого мусора. Но она-то знает жизнь, её непотребство, а не только чистоту, и то, что есть в ней возвышенного, вопреки отравляющей её мерзости. — В тебе есть сила, – донеслось до неё, – но сила первобытная. — Вроде слона в посудной лавке, – подсказала женщина, и Чёсов одарил её улыбкой. Чёсова расслабилась от радости, что она разрядила обстановку. Сейчас пришло время задавать свирепые задачи, ошеломить карой, ошеломить и наградой, капризное и вероломное, оно требует немыслимого терпенья, изнурительных дней и ночей тяжкого труда. Она подумала о том, каково это быть с женщиной в постели, и, осознав своеволие и пыл этой мысли, ужаснулась. Это нескромно и так на неё не похоже. Женское естество не донимало Ольгу, до сих пор она жила в царстве странных грёз её замужества и материнства, куда её увёл Владимир. И даже тончайшие намеки этой дикой студентки на грубость, которая вторгалась в отношения между ними, ей не были внятны. Всегда она жила в полудреме, и вот жизнь властно, повелительно стучится во все её двери. Ум, объятый страхом, требовал запереться на все замки и засовы, а взбунтовавшиеся инстинкты побуждала распахнуть врата навстречу непонятному и чудесному гостю. Вводя столько побочных линий и обстоятельств, она тормозила действие. Выбрала же противодействие, но тут же сдалась. Ольга понимала, что эмоционально ближе она именно к женщинам. Достаточно того, что в детстве, учась ещё в начальной школе, она постоянно боялась, что мать уйдёт из дома. В первый раз её не было всю ночь, в следующий она пропала на три дня. Ольга была одна дома с отцом, который пил дальше и не обращал на неё никакого внимания и только, когда она начинала плакать и кричать, он угражал, что ударит её. Когда мать вернулась, она долго извинялась перед дочерью и выгнала отца, разведясь с ним. Через пять лет появился новый мужчина, который и стал её новым отцом. Сильный, уверенный, успешный. Он воспитывал девочку по мужским правилам. Напоминал о том, как важно бороться за своё место. Только о том, как быть с женщинами — не научил.

* * *

В пятом часу в кабинете Чёсовой шёл бурный диалог с Новиковой Дианой Викторовной — преподавательницей «Неврологии». Они были неплохими подругами. Виделись правда редко, но каждую встречу проводили обстоятельно, расспрашивая о том, что произошло. Точнее Новикова спрашивала, а Чёсова отвечала или просто слушала её. Новикова была немного старше. Ей сорок пять. У неё русое каре и голубые яркие глаза. Но Чёсова ценила её за характер. Она настоящий трудоголик и надёжный товарищ. Диана Викторовна единственная знала, что у Ольги роман с Бажиным. Чёсова вечно шутила, что они оба психиатры, а общее горе, как известно, сближает людей. — Как тебе нынешние студенты? — поинтересовалась Диана Викторовна. — Странные они какие-то, — призналась Ольга. — Или просто я уже постарела и смотрю на жизнь иначе. — А что там со студентами? У них другой жаргон? Они слушают иную музыку? Что тебе кажется странным? — Да всё! — Ольга уже пожалела, что не ответила на первый вопрос словом-выручалочкой «нормально». — Бестолковые. — Есть и адекватные, хотя среди психиатров их тяжело найти, — улыбнулась женщина. Чёсова усмехнулась. Она не считала себя старой, чтобы приспособиться к изменению личности, но это приносило некоторые сложности. Она уже по-другому смотрит на мир, нежели в тридцать лет. И ей как минимум есть с чем сравнивать. Не успели они допить чай, как в кабинет зашёл Буянов. Заведующий отделением, по своему обыкновению, был не в духе. — Здравствуйте, Диана Викторовна. — Добрый день, Павел Владимирович. — Ольга Сергеевна. Нового пациента принимают. Надо побеседовать, — выпалил он и приспустил очки с переносицы. — Да, конечно, — ответила Чёсова оставляя стакан с недопитым чаем. Чем, собственно говоря, параноик отличается от обычных людей? Избыточной подозрительностью и неверной оценкой ситуации. Галлюцинаций у параноиков не бывает. Им хватает надуманных подозрений в том, что вокруг – одни враги или почти одни враги. Сомнения, недоверие, подозрительность, злопамятность, болезненная ранимость, агрессивность – вот основные черты параноика. Провидение решило, что одного странного пациента не хватит для полного счастья, и в шестую палату положили Сергея Вениаминовича, школьного завуча и по совместительству преподавателя математики. За сорок лет своей жизни Сергей Вениаминович впервые оказался в психиатрической больнице и радости по этому поводу не выказывал. Наоборот, всячески пытался убедить как лечащего врача, так и соседей по палате в своей абсолютной, совершенной, безукоризненной нормальности. Разумеется, Сергей Вениаминович был непризнанным гением. — Я работаю в школе, чтобы иметь свободное время для решения одной проблемы, — сообщил он при знакомстве. — Очень важной проблемы, не мирового, а, можно сказать, вселенского масштаба! Чёсова мудро не стала ничего уточнять, а не менее сведущий в психиатрии Буянов спросил :— А что за проблема? — Это не для средних умов, — отрезал Сергей Вениаминович. Буянов не обиделся – он сознавал свою необразованность. Жилось Сергею Вениаминовичу нелегко. Дома его пыталась извести жена, коварная, жестокая и весьма развратная женщина, имевшая чуть ли не дюжину молодых любовников. — Она не хочет разменивать квартиру, вот и пытается меня отравить. Причем травит с умом, постепенно, чтобы было похоже на болезнь. Но я не дурак – дома я давно уже ничего не ем и не пью. Кроме воды из-под крана, которую она отравить не может. И то на всякий случай сначала спущу воду минут пять, а потом уже пью. Завтракать и обедать приходится на работе, а без ужина я легко обхожусь, привык. На работе у несчастного Сергея Вениаминовича были другие сложности. Директор школы, недавно достигший пенсионного возраста, видел в Сергее Вениаминовиче опасного претендента на свое место. — Этот старый козел не понимает, что мне его кресло не нужно! — горячился Сергей Вениаминович. — Да я скоро стану президентом Академии наук, если не выше… Только идиот может подумать, что я мечу на место директора какой-то богом забытой школы в спальном районе! Увы, директор школы был идиотом. Желая опорочить и нейтрализовать Сергея Вениаминовича, он подсылал к нему целые толпы соблазнительниц из числа школьниц. Директорский план был прост, как все гениальное: упечь Сергея Вениаминовича за решетку по обвинению в растлении малолетних. — Представляете, той, кому удастся меня соблазнить, этот мерзавец пообещал золотую медаль! — Прямо так и пообещал? — не поверила Чёсова. — Был педсовет, на который который меня не пригласили. Сделали вид, что забыли пригласить. Так вот, на нем директор объявил, что ученица, которая меня соблазнит, получит золотую медаль, а педагог, который снимет все это на камеру, займет мое место! — Вот тварь! — утешила его Ольга. — Досидел на своем месте до пенсии, так уйди, уступи по-хорошему. — Дождешься от него, — хмыкнул Сергей Вениаминович. — Он всех купил снизу доверху! Так оно, скорее всего, и было, поскольку жалобы Сергея Вениаминовича на творившийся произвол не привели к восстановлению справедливости. Напротив, честный человек угодил в дурдом. — Но они рано радуются! — потрясал в воздухе кулаками Сергей Вениаминович. — Я им покажу, где раки зимуют! — Не волнуйтесь, уважаемый, вот полечим вас и отпустим на все четыре стороны. Но отпустим только тогда, когда сочтем нужным. И никак иначе, — закончила говорить Чёсова. Вместе с Буяновым они вышли из шестой палаты. В этом отделении в пятой и четвертой палатах – депрессняк и наркота разной степени тяжести. Приступы депрессии и ломок выражаются в локальных перебранках и слезах в палате или – когда надо выплеснуть агрессию – на публике, в помывочно-туалетном салоне. Первая палата – что-то типа отстойника. Там тихие и безнадежные старухи, выжившие из ума. Некоторые из них обитают тут временно до отправки в какое-нибудь страшное заведение уже с концами, за них родственники платят мизерные деньги, считая, что «в больнице всё же лучше». Самые страшные палаты – вторая и третья, надзорные. Тут полубуйные – потому что откровенную буйность глушат до тех пор, пока ее внешние проявления не исчезнут и бывший буйный, уже окончательно заглушенный лекарствами, не превратится, как принято говорить, в овощ. Такие ходят с безумным взором по коридору, мычат, невнятно матерятся. Они часто ходят под себя, отчего в «надзорках» стоит стойкий запах хлорки и еще какая-то невыразимая смесь запахов. Чёсова подошла к девятой палате. Здесь лежат самые спокойные. Они ходят смотреть телевизор, им можно гулять по коридору и выходить на прогулку, если поведение позволяет. — Я на минуту, Павел Владимирович, — сказала Ольга прежде, чем открыть дверь. — Хорошо, я вас подожду. Благородным делом всё же занимаетесь. Женщина зашла в палату. Вплотную к одной кровати стоит вторая, на ней молодой парень в халате стального цвета до пят, лежит на спине, глядит, не моргая, в потолок. С другой стороны – тумбочка и изножье следующей кровати, стоящей в углу вдоль окна, вплотную. — Максим, здравствуй, — тихо произнесла Ольга, чтобы не разбудить других пациентов. Парень с тёмными короткими волосами повернулся на другой бок и заметив женщину, слабо улыбнулся ей. Потом привстал на локтях и удобно уселся на заправленной кровати. Это было правило. После завтрака кровать нужно заправить и спать на ней можно только так. Ольга заметила, что среди больных, лежащих в одном отделении, не принято много общаться друг с другом. Каждый сам по себе, ну, в самом широком смысле общение могло ограничиваться палатой, не более того. Палата коротала время в ожидании ежедневного обхода. Естественно обход этот намечается в лучшем случае — раз в неделю. — Как ты себя чувствуешь? — спросила Чёсова, подойдя к нему ближе. — Уже лучше, Ольга Сергеевна, — он вновь улыбнулся. Он каждый раз радовался этой встречи. — Извини, у меня нет времени с тобой поговорить о твоих делах, но я принесла тебе продукты. Максим был сиротой. До того, как попасть сюда он жил психоневрологическом интернате. Там была получше, чем здесь. Но парень спокойно проходил курс лечения. Соседи по палате немного его раздражали, но он понимал, что судьба послала ему не самый плохой вариант и что без них было бы скучно – невозможно весь день читать детективы. Развлечения ради заведующим отделением Журавлёв поставил Максиму диагноз «параноидной формы шизофрении» и, когда до их палаты добрался таки Журавлёв, парень ухитрился подглядеть диагноз на титульном листе своей истории болезни. Ольга потом ему долго объясняла, что диагноз этот условный и ничего критического из себя не представляет. Как ему объяснить, что в России в принципе любят ставить диагноз шизофрения, когда не могут поставить другой. В России он один из самых популярных и всё тут. Ольга заметила, что он не пытался отблагодарить её за заботливость и угощение. Максим принимал их молча. Похоже, такому слову, как «спасибо», он просто не находил применения, ибо вежливость была у него в крови. Он лишь смотрел на сладкие фрукты и конфеты, на неё. Между ними незримо поднималась завеса, и, глубоко заглянув в прозрачный родник его глаз, женщина видела там благодарность и нежность — мягкое в твердом граните его характера. — В следующий раз, обещаю ты расскажешь мне про свою книгу, — Чёсова улыбнулась и вышла из палаты. Подойдя к Буянову, она встретила его вопросом: — Сколько ему ещё лежать? — Главврач говорит, что около полугода. Пока место найдут, пока документы оформят. — Бедный парень, — тише добавила женщина. Они выходят из первого отделения и сворачивают в терапевтическое отделение. Здесь ничего не изменилось. Яркие лампы, белизна. Пациенты, врачи, очереди и таблетки. Стоны и вскрики. Печаль, безумие, катастрофа. Все это хорошо знакомо и больше на не действует на неё. Следующим поступающим пациентом был героиновый наркоман. Они с Буяновым и одной из медсестёр стояли в приёмном покое. Парень медленно раскачивался на кожаном стуле. Изо рта у него шла зеленоватая пена. — Как же я устал от мудаков, — первым делом пожаловался заведующий отделением Буянов. — Непонятно, куда глядела родня, пока он доходил до такого состояния. А сейчас, видите ли, я, обратите внимание, «должен», и никак иначе, стабилизировать его и сделать транспортабельным, потому что папа с мамой хотят перевести сынулю в другую клинику, где его берутся вылечить. — Деньги-то им дадут независимо от результата, — медсестра посмотрела на монитор. — Сердечко-то частит. — Да, — согласилась Чёсова. — Что он получает? — Мне обещали срочно достать любой препарат, лишь бы он не «ушел», — сказал Буянов. — Так уж и любой, Павел Владимирович. — Сказали, что да. Его дядька какой-то большой чин в мэрии, а мать — профессор «ЛЭТИ». — Как же это его угораздило попасть к вам с таким семейным анамнезом? — усмехнулась Ольга. — «Скорая» привезла. Валялся на Мартеновской в подъезде. Обычное дело. Чёсова кивнула. Действительно, если наркоману станет плохо в притоне, то «коллеги-наркомы» вынесут его в подъезд или на улицу и вызовут «Скорую». Так поступают для того, чтобы не палить притон, о котором и так знают все — от участкового уполномоченного, по старинке называемого инспектором, до участкового терапевта. — Ладно, Любонька, оформляйтя его и постарайтесь, чтобы он сам подписал согласие на госпитализацию. Ольга взглянула на лохматого парня и поняла, что подписи скорее всего не будет.

* * *

— Привет, что-то ты долго сегодня, — у дверей её встретил радостный сын. — Давай сюда пакеты. Я помогу. — Спасибо, — ответила она, развязывая шарф. — Приготовишь курицу с фасолью сам? Что-то я замоталась сегодня. — Конечно, иди отдыхай, — ответил Артём и поцеловал её в щеку. Ольга улыбнулась и раздевшись прошла в спальню. Задернула тёмно-синие занавески и повернулась к кровати. Она была не убрана и не застелена. В голове вспыхнула утренняя сцена и низ живота неприятно затянуло. Чёсова вздохнула и провела по рёбрам, которые прерывисто начали сжиматься. Впервые за долгое время она забыла заправить постель. Ощущение, будто она провела это утро с Макеевой вспыхнуло внезапно и чуть не подкосило ноги. Чёсова смутилась и испугалась, но вместе с тем почувствовала какую-то невидимую связь с девушкой. Будто Александра была где-то рядом. Странно, но эта мысль успокоила её тревожное состояние. Полуоткрыв мысленно альков греховный, её ноги и в правду ослабели. Женщина присела на край кровати. Могучий, девственный испуг прошёл в красе извивных линий. От рук исходила дрожь. В порыве гордой муки она провела по складкам на постели и расправила их. Оглохшей скорлупой мерцает гулкий свет с улицы. Слабым голосом страданий и любви, она пыталась спросить у себя, что происходит. Воспоминания о прошлой паре залегли в голове. Студенты обычно не отличались степенностью и сдержанностью. Они легко теряли самообладание и переходили на личности, у них частенько слетали с языка и ругательства, и непристойные намеки. Раз-другой у неё на глазах. Их словопренья куда больше будоражили мысль, чем благоразумный невозмутимый её собственный догматизм. Эти люди безжалостно коверкали язык, размахивали руками как безумные, оспаривали мысли противника с первобытной яростью, но почему-то казалось, что они правы по-своему. Ольга помнит, как посмотрела на Макееву в конце лекции и увидела в её глазах свет сострадания. А потом вспомнила, ведь она неравнодушна к ней тоже, растерялась: непостижимо, как выпало ей на долю такое счастье – нравится девушке, вести для них лекцию и существовать ради этой встречи. Ведь её место давно было – в толпе тружеников, там, где все низменно, грубо, уродливо. Её место среди «вьючных животных» и «ломовых лошадей», в грязи, зловонии и смраде. И тут всё это стало незначительным, даже благородным в каком-то смысле. Так же как и эти безукоризненно правильные черты. Лицо точеное, словно камея. От того прикосновения она ощутила восхитительный трепет, на несколько мгновений словно обо всем забыла. Однако остановилась, встревоженная новым осложнением. Как отзвяцал кимвал напрасного ответа: «мне жаль». Ольга чувствовала глубокую подоплеку, но не могла проникнуть в чужую голову. Хотя столько раз проворачивала это с больными. Услышала и свой дрожащий от накипающих слёз голос и потеряла ход времени. Какой-то смысл ускользал от неё. Вопрос возрос противоречиями. Все глубже и глубже опускались они, в пучину, на илистое дно, где зарождались примитивные начатки жизни, и подобно крупицам звездной пыли в небесах и атомам во всем сущем, движимые слепой стихийной силой, притягивались, отталкивались и снова притягивались, опять и опять, без конца. Два бешеных смерча под именами «правильно» и «неправильно», заряженные ненавистью, в неистовом круговороте сшибались друг с другом. Время шло, и две враждебные оравы притихли. Никогда еще не видели они такого накала ярости и ужаснулись. Эти двое оказались еще более жестокими, чем «любовь» и «равнодушие» . Безоглядность первых минут, пыл силы и молодости сменились осторожной расчетливостью. Ни тому, ни другому не удавалось взять верх. «Верная ничья»– диагностировала Чёсова. Потом аккуратно заправила постель, припушила подушку и прошла на кухню, где сын активно и гордо готовил ужин для семейства. Он даже надел фартук, и Чёсову это изумило и рассмешило одновременно. — Почти готово, — ответил он, снимая пробу. Ольга подошла ближе. В большой кастрюле томились аппетитные кусочки курицы с фасолью и ананасами. — Я даже покислее сделал, как отец любит, — отозвался Артём. — Я уже говорила, что ты у меня молодец? — улыбнулась Чёсова. — Не припомню, — задумался парень. Ольга поставила закипать электрический чайник и присела за стол. Артём выключил плиту и сел напротив с деревянной лопаткой. — Посмотрим какой-нибудь жизнеутвержающий фильм? — улыбаясь, спросил он. Вот только улыбка слишком коварная. — Это какой? — уточнила Ольга. — Пила 3, — рассмеялся парень. — Так всё, я пошла спать, — категорически ответила Чёсова и подошла к чайнику, чтобы налить чая. — Так же целая философская концепция лежит, — взволнованно вступился в разговор Артём. — Как ты не поминамешь?! — Не понимаю и не хочу понимать, — ответила Ольга и вместе со стаканом вышла с кухни. Тут в пору лесбийские драмы смотреть, а ужасов ей и на работе хватает.