25-й час

Погода стояла самая что ни на есть отвратительная. Чистокровная зима ещё не пришла, но уже припугивала декабрь своими эпилептическими припадками — хлёсткими заморозками и густыми снегопадами. Ещё и наглая метель давала о себе знать регулярными налётами. Неудивительно, что за ночь вся земля в округе промёрзла и этим ранним снежным утром холодила ноги людям, что теснились вокруг свежевырытой могилы. Машину носило из стороны в сторону, но в ней казалось бы намного безопаснее, нежели в этом холодном подобие мира. Макеева резко переключала коробку передач, ощущая покалывание в кончиках пальцев от морозного ветра, врывавшегося из приоткрытого окна. Другая рука занята была тем, что твердо держала тлеющую сигарету между большим и указательным пальцем. Девушка затянулась ещё два раза и выбросила бычок в окно. — Не гони, Шумахер! Мы же не в скорой! — затрещал над ухом Марченко. — Ещё пара минут, — успокоила его девушка и повернув голову в его сторону, добавила: Потерпишь. В салоне тихо шумело радио. Ведущие пытались собрать как можно больше слушателей для отгадывания какой-то нелепой задачки. Марченко потягивал любимый Adrenaline с ягодно-химозным вкусом, сдерживая отрыжку в присутствии подруги. Мимо пронеслась фура и обрызгав лобовое стекло, скрылась в шумном потоке машин. Макеева выразительно произнеся: «Блять», включила дворники, но толку от них, когда омывайка закончилась было немного. Они только размазали грязь по стеклу и шумно скрипнув, царапая окно, вернулись в обратное положение. Битая грязно-бежевая девятка резво подрезала их прямо перед светофором. Скрипя тормозами и пугая прохожих русским рэпом на всю катушку, она пролетела через перекрёсток, тут же свернув к магазину. Нахера водители так поступали, Макеева не понимала, да и просто решила забить на это. Припарковавшись у ворот психбольницы, они вышли из машины и направились к главному входу. Марченко что-то бубнил под нос, периодически вытирая его длинным черным шарфом. Девушка протолкнула его к дверям и следом вошла в коридор приемного покоя. Макеева зашла внутрь со смутным сожалением в сердце. В её жизни были периоды, когда она бесцельно слонялась по коридорам больницы, и первый встречный мог вызывать сожаление. Теперь же пациенты/больные вызывали в ней немалую долю раздражения и отвращения. Александра ускорила шаг и с раздражением подумала: «Так или иначе, им нечего было сказать друг другу». Пол был плохо помыт и на середине коридора они перехватили уборщицу. Женщина преклонного возраста со шваброй в руках свирепо уставилась на них. — Где бахилы? — защурилась она, но тем не менее отошла с сторону, пропуская их. — Закончились, — равнодушно ответила Макеева. — Я передам вашему... «Кому»? — они не дослушали и рыськом проскочили к лестничному пролёту, на ходу надевая больничные халаты. Было без двадцати пяти одиннадцать; они пришли как раз к началу пары. Девушка прошагала, не останавливаясь и даже не поворачивая головы, мимо знакомой женской фигуры. Воздух был тяжёлым, но сладковатым, девушка вдыхала аромат миндаля, глотала его – и вдруг это серое лицо женщины, этот неподвижный взгляд. Казалось, она с трудом сдерживает кашель. Во время лекции Чёсова говорила быстро, глотая последние звуки, будто торопилась вырваться из этого душного кабинета. Вопросы студентов она игнорировала, встречных взглядов избегала и постоянно хмурила брови. Все её движения были бессознательны, словно она не ведала, что делает. Нет... Определенно, что-то случилось. Никогда ее движения не были такими резкими, а голос таким грубым, таким мужским. Она стояла в глубине аудитории, больше, чем обнаженная, – беззащитная, и было мучительно слушать, как она говорит низким голосом и пахнет острым звероватым запахом. Александра была смущена. Чёсова в последние дни бывала с ней жестковата; всегда настороже, немного агрессивна, немного недоверчива, и, если девушка с ней не соглашалась, женщина это рассматривала как попытку над ней властвовать. Но сейчас был тот редкий случай, когда она явно хотела позлить её. Макеева не могла успокоиться, ощущая странную физическую связь с женщиной. И наконец спустя час лекции они всё же встретились взглядами, когда Чёсова с боязливым любопытством перевела на неё взгляд. Сердце защемило тоской, когда Александра вгляделась в эти бледные щеки и губы, запекшиеся, как в лихорадке. В женском, прежде неподвижном, лице обнаружились признаки какой-то тревожной мысли, какого-то беспокойного волнения. В её глазах томилась пронзительная боль и страдание, что Александра поняла, как она её мучила, как резала её своими бесполезными словами. Невольно и беспрерывно вспоминается их крайний тяжёлый поцелуй. Все эти прошедшие впечатления волнуют девушку до боли, до муки. И только под этим встречным взглядом они принимают характер более спокойный, они менее будут походить на бред, на кошмар. Один механизм взгляда чего стоит: он успокаивает, расхолодит, расшевелит прежние мрачные мысли и догадки. Не от того ли кружилась голова и тосковало сердце, что Александра на днях десять раз подходила к её дверям и столько же раз возвращалась, не в силах даже постучаться и нарушить её покой. Она всегда немного тревожилась в преддверии этих долгих доверительных бесед полушёпотом с женщинами, каждый раз надо было решаться, как перед прыжком в воду. Оставалось лишь всматриваться в её лицо: в её глазах выражалось какое-то недоумение, какая-то мысль в форме вопроса, который она не в силах была разрешить. «Она меня ненавидит», — подумала девушка. Она ощутила приступ тошноты. Комната внезапно лишилась дымки горького миндаля; между предметами обозначились огромные пустоты. Все остальные для неё были унылым сгустком запахов, свернувшимися на парте, готовыми расщепиться от малейшего жеста Чёсовой. Единственный, кто должен быть успевал записывать за женщиной, так это — Ростовский с рыжими клочковатыми волосами и очками на горбатом носу. Легкая быстрая дрожь пробежала по телу Макеевой ,казалось, оно силится развоплотиться. Но потом, будто одумавшись, оно осело на край парты, неподвижное и тяжеловесное. Чёсова повернулась к Александре; вся пунцовая, она смотрела на неё без обиды, в беззащитном оцепенении. Макеева подумала: «Она в отчаянии». Напряжение в глазных яблоках наконец отпустило. Чёсова больше на неё не смотрела, и девушке не приходилось следить за выражением своих глаз. Она так и и напитывает её словами: «Я ещё не приняла окончательное решение. Мне нужно время подумать, а сейчас, извините, я занята». Легче закрыться, нежели тратить время на объяснения. Александра закинув нога на ногу, паркинсонический трясла конечностями под партой, периодически пиная Марченко. — Слушай, лакированные туфельки нынче не в моде, — недовольно отозвался Игорь, обттрая штанины. — Слушай, — начала Макеева, подражая его интонации. — Когда мнение быдловатого гопника стало для меня приоритетным? — Тавтология какая-то, — мудрено заяснил он и почесал подбородок. — Оо, кажется, у Чёсовой всё-таки батарейка села. — Никогда не знаешь, всерьез ты говоришь или шутишь, – насупившись, отозвалась она. У Александры вознелось желание треснуть под партой по его «батарейкам». В аудитории повисла тягучая тишина, нарушаемая только поскрипыванием вентилятора под потолком. Сидя на просторном ряду, который переходил в еще более просторное помещение, Макеева чувствовала, что задыхается: как будто молочного цвета стены, украшенные фотографиями известных докторов, сдвигались и давили на неё. Даже деревянная парта наползала грозя задавить. Женщина объявляет об окончании лекции и первая покидает аудиторию. Для неё проблема решена, как сводкой из раздаточного материала – в основном, инструкций: как реагировать на сексуальные домогательства, что делать при желудочных расстройствах, как подать заявку на студенческую ссуду. Она точно знала, что делать в отличии от Макеевой. Александра не подозревала, что именно с этого момента начнутся боль, страдание и насилие над нервными клетками.

****

Макеева с силой вжимала спину женщины к постели, ухватившись за поясницу. Она быстро и резко двигала бёдрами, не в силах сбавить темпа. Кровь бешеными толчками ударялась о виски и с пульсирующей болью опускалась к плотно сжатой челюсти. Упругая задница перед её глазами быстро покачивалась, вызывая головную боль. Александра склонилась к шее и обнажая зубы, словно хищник, прикусила нежную кожу. Потом свирепо выдохнула тяжёлый воздух из распираемых возбуждением лёгких в копну русых волос. Желание обладать яростно подстёгивало её, словно Сатана с кожаной плетью. В её глазах горел дикий красный пламень, как первый из симптомов помутнения рассудка. С силой войдя в женщину, Александра услышала обессиленный стон. Кожа под её пальцами словно завибрировала, когда дрожь пронеслась по чужому телу. Наклонившись над Холиной, она прижалась к её спине, зарылась носом в мокрых от пота волосах. Потом медленно двинула бёдрами, в ожидании, когда влажный страпон выскочит из влагалища. Александра перевернулась на спину и прикрыла глаза, чувствуя, как разрываются виски от неприятной пульсации. Хотелось срочно покурить, но сигареты остались в кожанке. И кофе, черного кофе с коньяком, чтобы взбодрить мозг хотя бы на полоборота, заставить его сжаться и выкинуть из головы эти воспоминания. На лбу разбухла вена, пролегающая от линии волос до левой брови. Воздух спёрло и дышать казалось нечем. По груди медленно скатывался липкий, тёплый пот. В левой икроножной мышце неприятно кольнуло и Александра неприятно поморщилась. Алена расслабленно потянувшись, легла на бок и прильнула к горячему телу Макеевой. Влажные губы коснулись виска, а потом плавно перешли к мочке уха. Сладко выдохнув, женщина прошептала: — Не припомню таких страстных любовников у меня. Макеева нахмурила брови. Надо встать и захватить пачку сигарет и попить чего-нибудь покрепче. — Сколько у тебя было девушек? Женщина закинула ногу ей на бедро и тесно прижавшись, коснулась губами твердого соска. — Ты первая, — довольно интимно прошептала она. — Почему? Свободной рукой Макеева перебирала копну длинных мягких волос. Другой пыталась отстегнуть страпон. — Я думала эти фантазии со временем пройдут. Оказалось на практике всё круче, чем в фантазиях. Александра подметила, как безгранично женское любопытство и на что оно способно их подтолкнуть. Алена должно быть была когда-то влюблена в свою школьную подругу/однокурсницу, но разумеется безответно и ее фантазии остались плавать в подсознании, пока мужской член ублажал её. Аккуратно встав с постели, она, обнаженная, прошла в гостиную и достав из внутреннего кармана кожанки сигареты, медленно прошла на балкон. На кухонном стуле одиноко висел тёмно-синий халат. Укутавшись в него, Макеева вышла на балкон. Прихватив с собой телефон, она проверила смс и пропущенные звонки. Не было ни того, ни другого. Ну, хоть на сегодня её оставили в покое. Время на экране было довольно красноречивым 19:19. Когда-то Катя ей рассказывала, что подобными символами через цифры Вселенная обращается к нам, отправляя какое-то тайное послание. Слава богу, Макеева в эту шизогенную херню не верила. На улице мелкими хлопьями шёл снег, засыпая лавочки и машины, припаркованные у дома. Умиротворяющая картина. Только где-то в глубине души зудило сердце — оставалось всё меньше пар с Чёсовой. А потом они закончатся и всё... Нет! Макеева не представляла, как сможет смириться с тем, что больше не будет видится с Чёсовой. Это было неизбежно, но и так невыносимо одновременно. Александра пыталась сама себя успокоить, но отрицать эту пытливую мысль было бесполезно — она привязалась к Чёсовой. Через мгновение. Через мгновение она снова пустится на свои бесплодные поиски; через мгновение, преследуемая злыми измученными глазами Чёсовой, её скрытным лицом, посмертной маской, она ощутит горький привкус во рту тревоги и ей скрутит желудок. Через мгновение. Вернувшись в спальню, Макеева начала собирать свои вещи и медленно одеваться. Холина, укрывшаяся одеялом, отложила телефон и внимательно посмотрела на девушку. — Ты хочешь уйти? Александра не ответила, лишь натянула на себя коричневый джемпер. Алена одной рукой опиралась на подушку, а другую положила на бедро. Потом отняла ее и приложила к животу; в этом было что-то причудливое и чарующее. Она хмуро призналась: — Я бы хотела, чтобы ты осталась. Макеева села с ней рядом и взяла ее за руку. Лихорадочная, доверчивая рука: она молча держала ее в своей. Казалось, Алена боролась со слезами; она тупо уставилась на свои колени. — Мы можем выпить ещё, — предложила девушка. Она с тревогой посмотрела на неё. — Хочешь напоить меня и сбежать? Макеева не смогла сдержать смеха и после ответила: — Я тебе уже говорила: ты во всем видишь подвох. Женщины такие мнительные. Потом покачала головой. Нужно ли было отвечать? Возражать? Нужно быть настороже: Холина, казалось, впала в один из своих приступов циничного ясновидения. Эта мысль привела её в оцепенение, она ненавидела себя за то, что теряла над собой контроль. Она поджала губы и, подняв брови, придала своим глазам ироничное выражение. Макеева с жадностью посмотрела на её плечи и шею. Это глупое упрямство злило её; она хотела его одолеть. Она была одержима безобразным желанием: подавить это сознание, рухнуть вместе с ним в пропасть унижения. Но то был не садизм: нечто более чувственное, влажное, плотское. Это скорее была доброта. Сейчас она уступит, Холиной нужно только немного выждать; она соскользнет, влекомая собственным весом, в смирение, в самозабвение; через мгновение она будет вся открыта, беззащитна и покорна, она ей скажет: «Делай, что хочешь, я в твоих руках». Холина её завораживала: Макееву пожирал нежный огонь, она больше не знала, была ли она злом или добротой. Было в этой женщине, что-то головокружительное и отталкивающее одновременно. — Неси вино, — ответила Холина и это значило только одно — они будут трахаться ещё. Девушка подняла голову и увидела её взгляд: тяжелый, околдовывающий, в нем были благодарность и призыв к долгой любви. Она зажмурилась: между ними было нечто более дьявольское, чем любовь. Страсть. Холина была распахнута, и Макеева могла войти в нее, чтобы они составляли одно целое. Через пару минут на тумбочке у кровати стояла бутылка «Лыхны» и два бокала, наполненные красным вином. Пошатнущаяся от усталости и все еще потная после секса, Макеева сделала несколько жадных глотков. Алена уже давно задыхающаяся, болезненным и крайне возбужденным голосом, жаловалась, что не может больше ждать. — Мы же просто трахаемся, — решила приободрить её девушка. Ответ, который она получила, был потрясающим. Алена не встала. Она вскочила, словно её кольнули иголкой в зад. Вся дрожа, она разразилась яростной, бешеной бранью: — Почему это ты решаешь, какой формат отношений между нами будет?! Думаешь можешь надеть страпон, отыметь меня и почувствовать себя мужиком?! У Александры напряглась шея, и вся голова горела под волосами. Она так рассвирепела, что у неё потемнело в глазах, она боялась, что встанет, споткнется, упадет и останется лежать. Александра знала, что впавшему в истерику человеку надо надавать пощечин, чтобы привести его в чувство, но сама никогда этого не делала. Она колебалась, стоит ли попробовать это средство, опасаясь, что оно может не подействовать. Девушка испытывала сложное чувство. Ей нравилась Алена, но она чувствовала, что женщина эмоционально неустойчива. Она обладает чрезмерным воображением, крайне эмоциональна и не умеет управлять своими чувствами. Александра не знала подробностей воспитания Алёны, но подозревала, что по какой-то причине та явно взрослела медленнее обычного. Впрочем, для занятия сексом это не имело особого значения. Девушка выполняла свои обязанности и, если не считать случайных вспышек гнева по отношению к Алене (в чем никого нельзя было винить), держала язык за зубами. Алена больше ничего не добавила и продолжала стоять над душой, но лицо её по-прежнему выдавало какую-то сдерживаемую, трагическую взволнованность. Схватив её за руку и повалив на кровать, Макеева страстно припала губами к мягкой шее. Вдохнула запах шампуня и медленно прошептала на ухо: — Согласись, что тебя именно это и заводит. В зеленоватых глазах женщины вспыхнула искра возбуждения. Её глаза жадно сверкали из-под светлых бровей. Ноги податливо разошлись в стороны и Макеева смогла прилечь между ними. Вдруг её охватило непреодолимое желание — желание схватить и трахать — желание настолько сильное, что голова стала гореть как в лихорадке и кровь бросилась в лицо. Она никак не могла отогнать от себя этот образ, и тут её зазнобило. Скрытая где-то в самой глубине сознания, росла определенная уверенность, что завтра или в крайнем случае через несколько дней она здесь больше не появится.