25-й час

Когда Ольгу разбудил грохот на кухне чувство было такое, будто её перенесло в другую вселенную. Горло саднило. Замерев под пуховым одеялом, она вдыхала темный запах подсохших ароматических саше и сгоревшего завтрака, к которому примешивались слабенькие, но неувядающие нотки спирта и сигарет. Мёртвые цветы догнивали в массивной стеклянной вазе, комнату сдавливало затхлой тяжестью: воздух был слишком спёртый. Буйство позолоты косыми лучами отражается от опушенных пылью окон. От этой тишины внутри у Ольги всё захолодело. Задержав взгляд под натяжным потолком, она вспоминает обрывками сон: долгие прогулки по набережной; смена кадров — знакомые карие глаза, улыбка; прикосновение, поцелуи; и вновь расставание — она уходит с болью в сердце. Ольга была ослепленна муторным, нежеланным всплеском эмоций. Голова её слишком была переполнена, чтобы об этом вспомнить. Снег крупными мокрыми хлопьями косо летел вдоль окна. Она набросила халат и медленно прошла на кухню. Раковина была завалена грязной посудой, на столах и подоконниках громоздились бутылочки с лекарствами, грязные чашки, засохшие, побуревшие цветы в горшках. Муж стоял у открытого окна и проветривал помещение, размахивая клетчатым полотенцем. На плите томительно догорал омлет, по потолку тянулся серый дым. Владимир обернулся и увидев её, слабо и виновато улыбнулся. Не было больше высокомерия, прежнего душка агрессии, выглядел он теперь измотанным, в глазах — тревожная обреченность. Без бородки налицо все его деликатные черты. Перед уходом всё, что у него осталось так это — недовольный сын и пьющая, медленно сходящая с ума и изменяющая ему жена. — Ты уж извини, я тут вообще-то… — он заозирался по сторонам с рассеянной, расфокусированной напряженностью, как её мама, бывало, когда не могла чего-нибудь отыскать. — Я уже привыкла, — ответила Ольга, подошла к плите и убрала сгоревший завтрак в раковину. Достав другую сковороду, она поставила её греться на плиту. Заодно включила чайник. Тут Владимир глянул на неё с легкой тревогой. — Нет, нет, — сказал он, запонок на нем не было, замусоленные рукава болтались вокруг запястий, — погоди минутку, я приготовлю заново, ох, по телефону разговаривал, — рассеянно добавил он, отбросив с лица седую прядь, — давай-ка сюда. Опять наступило молчание — мучительное. Никто из них, похоже, не знал, что говорить дальше. Наконец Ольга налила себе чёрного кофе без сахара. — Поставит мне кто-нибудь телевизор обратно на кухню? — отпивая кофе, спросила она. — Я забываю постоянно, — задумчиво ответил муж. — Надо бы антенну хорошую купить. Что тебе только новости смотреть? — голос был сиплый, скрипучий. Он снова сдвинул брови, пристально поглядел на Ольгу. Она взяла кружку с кофе и направилась в комнату к сыну. Из-под одеяла торчала лохматая русая макушка. Ольга поцеловала сына в висок и он недовольно разлепил глаза, широко зевая. — К бабушке с дедушкой поедешь сегодня? — спросила Ольга. — Не-а, мы сегодня с пацанами пиво собирались пить. Ольга закатила глаза и накрыла сына одеялом. — Ладно, спи, — ответила она и пошла собираться к родителям.

****

— Не об этом я грежу в часы уединения, — обратился Алексей к тётушке. — Знаю я о ком ты грезишь. Пёс недовольно заворчал. Федосья Ивановна обернувшись к нему, строго произнесла: — Обожди. — Срам! — продолжила тётушка. — Перед людьми стыдно! — Это вы о ком? — О ком? О бабе каменной! Вот о ком! Ольга отвернулась от телевизора, по которому шёл старый советский фильм «Формула любви». Мать зашла в гостиную с подносом, на котором были две чашки чая и её любимый смородиновый пирог. В воздухе потянулся нежный аромат ванили и лёгкий пар от кипятка. Присев на диван с роскошным коричневым покрывалом, на котором изображен хищный тигр, женщина придвинула лакомства поближе к дочери. От знакомого пространства и знакомых запахов у Ольги на душе разом потеплело. — Как отец? — спросила Ольга, делая небольшой глоток мятного чая без сахара. — Спина у него разболелась, — тяжело вздохнула женщина. — Сейчас перепечатывает правила по технике безопасности. Никто ж не выполняет. — Понятно. Женщина укуталась в вязяный платок бледно-жёлтого цвета. Ольга вгляделась в родные черты матери, замечая как пристально голубые глаза разглядывают её. — Расскажи лучше о себе. Как ты? Меланхолия в душе Ольги перерастала в смятение. — Всё так же. Дом — работа, — она вздохнула. — В понедельник следующее заседание. Мать понимающе кивнула. — Пятьдесят лет для мужчины опасный возраст. Это момент, когда хочется в корне изменить свою жизнь. — Это же не муж, второй ребенок. Хуже ребенка. А хлеб какой купить? Белый, черный, половинку, четвертинку? Скорее снега летом дождешься, чем от него спасибо. Пуговица на пиджаке болтается — неделю не заметит. Ботинки с магазина не чистил. — А ты знаешь, что сделай. Возьми один ботинок и начисти его до блеска. Второй, вот, увидишь, он сам начистит, — улыбнулась мать. — Да не изменит это уже ничего, — шумно произнесла Ольга. Силуэт сидящей матери начинает расплываться, если не считать руки: загорелые тонкие пальцы помешивают ложечкой чай с медом. Ольга чувствует, как на глаза непроизвольно наказываются слезы. Осторожно, пока мать не видит она смахивает их. — В каждой семье разыгрывается ещё никем не написанная пьеса, — произносит женщина и понимающе смотрит на дочь. Занавес падает. Да, это конец. Такая малость, но сердце разбито. Больше она не спросит мужа утром, сидящего за кухонным столом: «Тебе с сахаром или без?» И как она станет будущим летом ходить по тем же дорожкам и смотреть на закат. Только она уже будет свободной. — Хорошо, когда у человека ужасная память, — сказала Ольга, — помогает, чтобы из-за всякой ерунды не предаваться сантиментам. — Ты тонкая женщина с высшим образованием. Найдешь ты ещё свое счастье, — ответила мать и окинула её тем самым ласковым взглядом, который Ольга помнила ещё с детства. — Не в каждой женщине есть стремление, чтобы ее опекал мудрый, благородный мужчина. Жили мы с ним под одной крышей, а ощущение, что через улицу. Ольга старалась избегать ссылок на обстоятельства собственной жизни, хотя те или иные штрихи прояснили бы, возможно, всю картину её огорчения. Она не станет и сейчас вдаваться в деловые затруднения, которые обнаружились с приближением развода. Макеева в последнее время настолько захватила её мысли, что она радостью выкинула из головы все мысли о последствиях, какие могли повлечь для неё столь бездумное поведение. Она не жалела, что начала думать о себе — теперь ей по крайней мере, предоставился нежданный случай заглянуть еще в одну главу своего будущего. Теперь, когда одно имя вычеркнуто, у неё появилась возможность заполнить эту строчку другими именами. Наконец дверь отворилась, и в комнату зашёл худой, высокий, седоволосый отец в клетчатой рубашке без воротничка. В руке он держал чашку чая. Ольга улыбнулась. Он подошёл к ней и тепло поцеловал в щеку. Ольга ощутила знакомый запах его одеколона. — Совсем заработался, — сказал он и присел в рядом стоящее кресло. — Когда у вас развод? — тон отца стал более суровым, более недовольным. — В понедельник, — сухо отозвалась Ольга. — В 70 % случаев инициаторы развода женщины — хранительницы очага! Совсем с ума сошли! — на лбу у мужчины появились хмурые складки. — А почему Тёма не приехал? Хоть бы повидался со стариками. Ольга была благодарна отцу за то, что тот быстро сменил тему разговора. — Он сегодня с друзьями собирается. — Что же нам его повесткой вызывать? — улыбнулась мать и отрезала кусок пышного пирога, перекладывая его на блюдце и передавая дочери. — Как он сейчас? Успокоился хоть? — уточнила женщина. — Даже и не думал, — горько произнесла Ольга. — Каков корень, таков и плод. Артём весь в тебя — темпераментный, — усмехнулся отец. — Поверь мне, никакое дело не стоит хорошего расположения духа. Ольга решила ждать, хоть и чувствовала, что вряд ли ей удастся переубедить сына. Однако у неё была надежда, что со временем его боевой дух утихнет вместе с эмоциями. — А пока суд да дело, — сказал отец, — хлопнем-ка мы немножко коньячку. Он с воодушевлением наполнял свой стакан, но вдруг замер и уставился на Ольгу, приоткрыв рот. Она лишь отрицательно покачала головой. Она подумала об остром отвращении отца к прямолинейной трактовке добра и зла, к страданиям семейного образца и усладам готового ужина. — На свете только тот судьбою одарен, кто осторожным и разумным сотворён, — громко произнес отец и залпом выпил рюмку. Ольга мысленно вновь вернулась к Макеевой. Это чувство приземлилось с бумом, из ниоткуда, вне времени, вне порядка, залетело из будущего или, возможно, из прошлого, но приземлилось здесь, в этом месте, в этот миг, а это мог быть любой миг, а значит, как нетрудно догадаться, это никакой миг. Капризная ветреница, порушающая её жизнь. В последствии оценив, что у нее за душой, Ольга, без сомнения, начала избегать встреч, но и это не помогало. Даже больше: если внимательно приглядеться к самой себе, источающей сироп банальности, в ее красоте наверняка отыщется какой-нибудь маленький изъян, отвечающий изъяну ее мышления. Она, может, была и не прочь отведать греха. Она могла простить Макеевой легкомыслие, но таинственность — никогда.

****

— Ты не имеешь права! Ты же психиатр, ты профессионально обязана со мной поговорить! — Владимир бушевал, стоя возле, собранных чемоданов. — Уходи, — устало произнесла женщина, продолжая зашивать Тёмину футболку. Он переминался с ноги на ногу, как маленький обиженный ребенок, сжимая в руках свою шапку-ушанку. В гостиную шаткой походкой зашёл пьяный сын и встав между ними, стал громко декламировать: — Семейное счастье не подарок судьбы, а дело рук самих супругов. Ольга смотрела заворожено на весь этот калейдоскоп, состоящий из мимики и жестов. Настроение у нее испортилось окончательно. Последний месяц она и так выживала, держалась «на зубах» — ее тошнило, кружилась голова, не было никаких сил. — Выйди отсюда, пожалуйста, — строго сказала Ольга и кинула в него моток ниток. Бедовый мальчишка, захмелевший от пива удалился к себе в комнату, не желая временно дёргать нервы родителям. Ольга прикрыла глаза ладонями, тяжело вздыхая. «Какого черта он не может уже свалить к своей любовнице и перестать бередить ей душу своим присутствием?» Владимир присел с ней рядом на диван и приобнял за плечи. Потом неуверенно, но неожиданно ласково произнес: — Давай поговорим с тобой прежде, чем я уйду, — в его голосе улавливалась уже забытая обходительность. — У-хо-ди, — четко по слогам произнесла женщина и заглянула в его глаза, следя за тем, как тепло сменяется каким-то необъяснимым отчаянием. Муж встал, подхватил чемоданы и молча прошёл в прихожую, так и не обернувшись. Ольга слушала, как он обувается, застёгивает молнию на куртке, потом хлопок дверью, как последний пушечный снаряд влетел в её уши. Закончив с пошивкой, Ольга устала встала с дивана. Она бесшумно и неторопливо прошлась по устланной толстым ковром гостиной и прошла на кухню, где увидела телевизор, висящий над кухонным столом. Она стояла так и тупо пялилась в чёрный экран, чувствую, как по щекам предательски текут слёзы. Пустота в душе сменилась мучительными схватками, как при родах. В отчаянии она решила хоть как-то отвлечь себя готовкой и полезла в холодильник, размораживать куриные котлеты. Из соседнего ящика она достала мешок с грязным картофелем и морковью. Надев фартук, приступила к помывке и чистке овощей. Через полчаса, когда на столе стояли дымящиеся котлеты, на кухню зашёл Артём. — Покормят наконец грызущего гранит науки? — спросил он с повелительной интонацией и схватил горячую котлету. — Знаю я, что ты там грыз, — Ольга обернулась и забрала из его рук котлету, возвращая её на тарелку. — Не хватай! Сейчас сядем и поужинаем нормально. — Ну, простите невоспитанного ребенка! Безотцовщина! — съязвил сын и присел за стол. — Господи, да что ж ты чушь всякую мелишь?! Ольга обернулась к сыну и подойдя ближе, прижала его голову к животу. Потом поцеловала в макушку. Мягкий изгиб щеки и пропадающий взлет брови, говорили о том, что он начал успокаиваться. — Вы дураки! Я же люблю вас обоих! — горько произнес Артем и прижался к материнской груди. — Всё будет хорошо, — она ласково потрепала его по волосам и отойдя, принялась накладывать тарелки, одним глазом поглядывая вечерние новости по телевизору. Присев за стол, Ольга неожиданно чётко обратила внимания на третью порцию ужина, оставленную для мужа. В груди у неё, словно надорвалась пружина, глядя на одинокое, пустующее место.