Благими намерениями

— Так, — сказал сам себе Гром и прислушался. Звука приближавшихся шагов не раздавалось. Кажется, в ближайшие минуты к ним никто приходить не собирался — всяко не рассчитывали на то, что Игорь сразу целую компанию завалит. Ну хорошо, не один… хотя фактически, так сказать, в объективной реальности… нет, все равно не один, как ни крути. — Так, — повторил он и стянул с пояса ремень, наклонился и примерился. Разумовский лежал кулем, но, когда Игорь повернул его ногу, задергался, часто задышал. — Не сопротивляйся, — и одним движением затянул так туго, как только смог: не время было давать слабину, артерия — не артерия, а из вен тоже натекло уже немало. Ничего. С такими деньжищами снимет себе какую-нибудь палату для особо важных персон и быстренько встанет на ноги… Ну хорошо, на ноги не встанет, покатается немного в инвалидном кресле. Тоже дорогом и очень комфортном, разумеется. В общем, не пропадет. Если не помрет, конечно. А он, к слову говоря, мог, вдруг подумал Игорь. Так что, так сказать, в благодарность за удачную подножку… Он схватил его под мышки, поднял одним рывком и закинул себе на плечо. Разумовский снова замычал — не то возмущенно, не то, наоборот, благодарно, а скорее всего — просто потревожено. Гром зашагал по коридору в поисках какой-нибудь лестницы наверх и вдруг остановился. — Погоди-ка, — сказал он. — Я долго был в отключке внизу? — Не очень, — услышал в ответ смутное. — Так, с полчаса. — То есть наверху по-прежнему черт знает что творится, — заключил Игорь. — И тебе туда нельзя. Если придется опять драться… — Я могу опять кому-нибудь подножку подставить, — быстро сказал тот. Игорь хмыкнул, потом быстро посерьезнел. — Спасибо, достаточно подножек. Раз в год и палка стреляет, конечно, но вряд ли два раза подряд, — он спустил Разумовского со спины, усадил и прислонил к стене. — Мне нужно все проверить. Одному. — Тот окинул его каким-то долгим печальным взглядом. — Подождите, — попросил он. — Постойте. — Что? — довольно раздраженно повторил Гром, мыслями пребывавший уже очень далеко отсюда, в самой гуще событий, из которой был выдернут и в которую собирался вот-вот вернуться. — Что? — спросил он уже не мягче — на такое он с трудом был способен — но спокойнее, изо всех сил заставляя себя задержаться, потому что этот цепкий взгляд… не так-то легко оказалось избавиться от него. Однако Разумовский продолжал упорно молчать. — Ну что такое?! — снова начал злиться Игорь, потом осекся, добавил чуть тише: — Да я не ухожу надолго! — вдруг понял он. — Скоро вернусь, сейчас, разберусь только, — последнее, может быть, звучало странным бахвальством после всего, что недавно произошло, но Гром не мог по-другому, это был его обычный настрой, иначе — не сработает. Он снова попытался уйти и обнаружил, что цепким у Разумовского был не только взгляд, но и пальцы, которыми он крепко держался за его штанину. Хватка для человека, истекавшего кровью, у него была впечатляющая. Гром мог это понять — сам иногда доставал силы из одних ему известных запасов. Он мог бы даже почувствовать некоторое сродство, но было некогда, так что он вырвал брючину и возмутился: — Ты что творишь?! Совсем сдурел? — он и сам не понял, на что так разозлился. Может быть, просто от неловкости — прежде ему за ноги могли цепляться только какие-нибудь отморозки, которых он только что отправил отдыхать на лопатки. — Да разберусь я и приду за тобой! — уже откровенно рявкнул он. — Сиди, бога ради, и не возникай! — Смотрите, — слабый голос настиг его в середине коридора. — Вы обещали. — Обещал, обещал, — буркнул Гром. — Обещаешь тут. Не бросать же тебя здесь. Кто я, по-твоему? На это ответа он не услышал. А, может быть, он хотел бы! Но Разумовский не стал отвечать на этот вопрос, который, наверное, счел риторическим. По дороге наверх Игорь собрал несколько предметов потяжелее — старую неработающую лампу, какой-то металлический штырь, и, довольный собранным арсеналом, ворвался через заднюю дверь в самый эпицентр. Уже на подходе он понял, что происходило нечто интересное, судя по шуму, грохоту, воплям… Интересное? Да, плохо же Юля на него влияла. Что ж, Игорь надеялся, что сейчас она была довольна. Ну, или жива по крайней мере. В зале была куча-мала, совсем не похожая на картину, которую он оставил за собой. Неужели рядовые разряженные дамы и джентльмены вдруг решили вступить в борьбу? Нет, они все лежали вповалку за игральными автоматами и барными стойками. Из одной такой отчетливо торчала Юлина рука с телефоном. — Твою-то мать, — протянул Игорь, наблюдая за тем, как люди с автоматами аккуратно укладывали штабелями горе-бандитов. Откуда только взялись так быстро? Впрочем, он догадывался, кто мог приложить к этому руку. — Игорь! — позвал его Дубин, и он едва ли не зарычал. Вот щенок! Заложил его что ли? Зачем только вмешался? Он бы и сам… разобрался. Рука сама потянулась к нывшему затылку. Точно разобрался бы? Да точно, точно, нечего и сомневаться. А теперь ему конец. Не то чтобы он за свое место цеплялся, но все же… — Не говори со мной, не то зашибу, — сообщил он, всем своим видом показывая, что это была не угроза — просто предупреждение. Дубин еще немного покружил рядом, виновато заглядывая в глаза, но потом куда-то ретировался. Рядом откуда ни возьмись появилась Юля в весьма эротично порванном платье. — Зацепилась за что-то в суматохе, — отмахнулась она, придерживая остатки ткани — вернее, не очень-то она старалась придерживать, скорее уж, наоборот, обнажала наиболее выгодные ракурсы. И с чего она решила, что сейчас это могло быть ему интересно? И почему это могло быть интересно сейчас ей самой? — Что тут было? — Да ничего особенного. Немного поорали, поугрожали, потом ворвались серьезные дядьки и укомплектовали автозаки, на том и дело с концом. Гром не мог не признаться самому себе, что испытывал главным образом досаду. Досаду на то, что не сумел довести до конца то, что начал. Акела промахнулся, чтоб его. А он мог бы. Наверняка мог, если бы только его не свалили с ног в самый неожиданный момент. Вот черт! — Сейчас вернусь, — бросил он через плечо и помчался обратно. Он, конечно, не забыл о своем обещании. Просто отвлекся буквально на пару секунд. И потом, он мог все это время драться. Вот только не пришлось. — Эй, ты живой? — гаркнул он всю мощь легких, так что в подвальном коридоре раздалось эхо, но, кроме эха, никакого ответа он не получил. Нехорошо вышло. Хотя, вообще-то, точного времени он не обещал и секундомер не засекал. Так что его совесть чиста. Ну, почти. Умеренно серая совесть, все как обычно. То, что живой, стало ясно довольно быстро, даже пульс не пришлось щупать: Разумовский дышал часто, мелко, так что его грудь прямо-таки подбрасывало. Нехорошо дышал, в общем, однако же дышал. Игорь вздохнул и почти привычным уже движением забросил его себе на спину. — Ну, поехали, — сказал он зачем-то вслух и зашагал обратно наверх. Там уже орудовали скорые, то и дело унося кого-то на носилках. Игорь бесцеремонно спихнул с одних того, кто, кажется, ударил его по голове битой, швырнул прямо на пол, игнорируя чью-то ругань в свой адрес. Он не врач, никаких клятв не давал, и вообще — пусть радуется, что живой. На его место он погрузил Разумовского, нетерпеливым жестом указал на улицу, в машину, и в этот раз его послушали — забегали, засуетились. Покурить бы. — Ого, — протянула Юля, снова откуда не возьмись возникшая за его спиной. — Бедолага. Я-то уже подумала, что он того, даже текст надиктовала для ролика. Зря, получается. — Конечно, зря, — гаркнул на нее Игорь. — Хватит уже об этом вообще. Как ворон над падалью, честное слово, — он не то чтобы собирался ее обидеть, хотя когда это он собирался кого-то обижать? А все равно выходило само собой. Вон, Дубин, едва его заметив, быстро свернул в сторону. Потом, правда, остановился, подумал немного и повернулся обратно. — Игорь, тебе тоже туда нужно, — сказал он делано твердо. Гром зыркнул в его сторону, осведомился: — Я вроде бы просил тебя ко мне не подходить больше. — А я далеко стою, — неожиданно возразил тот. В самом деле, между ними оставалось несколько широких шагов. — Могу даже отвернуться, если хочешь, — и откуда в нем столько неожиданной бодрости? Когда это Игорь умудрился ее проглядеть? Не то чтобы это ему совсем не нравилось, впрочем. — Но ты иди, попроси, чтобы тебя осмотрели. У тебя вся голова в крови. — С дороги отвали, — сказал он и прошел мимо. Он знал, что Дима ничего такого не имел в виду, но не мог отделаться от ощущения, будто тот намекал изо всех сил на то, что не зря вызвал подмогу, не зря рассекретил их общее дело, потому что всего, что добился Гром в одиночку, — это собственной разбитой головы. И простреленной ноги Разумовского в придачу. Оборачиваться он не хотел. Пока он спускался по лестнице, его так повело в сторону, что пришлось присесть и сделать вид, что в эту самую минуту ему срочно необходимо было перевязать шнурки. Некогда лакированные ботинки теперь были покрыты подвальной пылью и засохшими пятнами крови. Кажется, никто из дежуривших санитаров на это не купился, а один даже выдвинулся вперед с явным желанием скрутить его и запихнуть в карету скорой помощи. Он что, забыл, с кем имел дело?! Обернувшись, он, конечно же, заметил, как активно жестикулировал Дубин. Столкнувшись с его глазами, он быстро отвел взгляд и отвернулся. Трусишка. Или, наоборот, совсем нет? Игорь устало огляделся. Разумовского уже увезли — и вряд ли в обычную городскую больницу, хотя кто знает… Проверить его что ли? Хотя… как говорится, уже не его зона ответственности. Ай, черт. А еще он в ответе за того, кого приручил. Так тоже говорят иногда. Он тяжело вздохнул и пошел сдаваться без боя. В больнице он даже позволил оставить себя на ночь. На эту ночь у него была вполне определенная цель — уж точно не лежать в палате, а попробовать разыскать… а если не получится, то сбежать при первом удобном случае. Даже не сбежать — просто уйти, и кто сможет его остановить? В зверском выражении его лица порой таилась выдающаяся сила убеждения. Поглядывая на часы, он решил дождаться хотя бы десяти часов, когда шум и ходьба в коридоре поутихнет, а потом случайно заснул. Проснулся он оттого, что кто-то нависал рядом, меряя его пульс. Гром яростно вырвал руку — девушка устало посмотрела на него и спросила, как ему показалось, без малейшего интереса: — Как вы себя чувствуете? — Чудно, — буркнул он и, к своему легкому удивлению, услышал: — Пройдемте тогда? — и вдруг сразу понял, что не в процедурную его приглашали, и не на выход, и не в регистратуру какую-нибудь. В конце концов, главной силой убеждения оставались деньги, а вовсе не его зверское лицо. — Ага, я понял, — сказал он минутой позже. — То есть так у нас в послеоперационную не пускают, но если сильным мира сего очень хочется — то можно, — он вообще-то не хотел разговаривать так злобно, просто слишком уж опешил — а ну-как тот догадается, что Игорь вообще-то очень даже рад был его видеть? Что он даже чуть не поперся было искать его посреди ночи? Хорошо, что все-таки не пошел — теперь сподручнее было изображать недовольство. — Извините, я просто подумал, — Разумовский слегка приподнял голову, чтобы посмотреть на него, потом уронил ее обратно. О чем именно он подумал, так и не пояснил; должно быть, счел мысли неподходящими пока для того, чтобы быть озвученными во всеуслышание. — Хотел сказать спасибо. Вы мне жизнь спасли. Гром подумал вдруг, что это было весьма благородно с его стороны. Не благодарность за спасение, а то, что он полностью взял на себя их новую встречу, снимая с Игоря любую необходимость оправдываться, выдумывать что-то… Интересно, он это случайно или специально? Гром даже не удивился бы второму. Он ведь весь из себя такой правильный, благими намерениями преисполненный. А благие намерения известно куда ведут в большинстве случаев. Уж Игорь об этом знал очень хорошо. — Ну, ты мне тоже… немного, — смешно. Что значит — немного спас жизнь? Как такое вообще может быть? Конечно, разве он может просто взять и сказать как есть? Но Разумовский и это пропустил, даже коротко кивнул. — Ты это… — вдруг подумал Гром. — Не должен разве валяться бездыханным? Ты как вообще разговариваешь-то? Чем это тебя таким волшебным обкололи? Дорогое, наверное? Отольешь? Мне не помешало бы. Одного идиота поймать, много о себе возомнившего. — Да я сам не знаю, — бедняга едва сумел прервать его яростный монолог. — Ничего особенного вроде бы… Но, если хочешь, спрошу, может, правда отольют. — Шуток не понимаешь, — отмахнулся Игорь. Что с него взять — типичный программист… или кто он там? Небось и работать не перестанет — усядется здесь завтра же с компьютером, и дело с концом. А вот он, кажется, теперь без работы. — Вы не злитесь на него, — вдруг услышал он и сам не понял — неужели у него настолько все на лице написано? — Он хотел как лучше. Беспокоился о вас. Ну, тут ясно, о ком он говорил. И чего он впрягся, кто его просил? Теперь придется прощать. Так, и почему это ему вдруг придется, кто сказал? — Я уже говорил: все хотят как лучше, и Чумной Доктор этот ваш тоже, и что теперь? — Ничего… может быть, он тоже… не так уж неправ. — Тут уж Гром взбеленился, подскочил и навис, разве что за подбородок схватил: — Да что ты говоришь? И что теперь? Может быть, ты ему еще в помощники наймешься? Обеспечишь, так сказать, информационную поддержку? — тут, конечно, он перегнул палку; Разумовский дернулся, отвернулся, вжался лицом в подушку. Гром отступил и раздраженно почесал щеку. Уйти теперь, что ли? Как-то глупо все между ними выходило, не стоило и продолжать, наверное. — Ладно, слушай, забудь. Не знаю, зачем ты меня сюда позвал, но я пойду, наверное. — Я так… поблагодарить только. Так что спасибо еще раз, и… до свидания тогда. — Да свидания? — на всякий случай уточнил Игорь. Обычное вежливое слово — никто не говорил сейчас «прощай», и все-таки он зачем-то прицепился, словно никак не мог просто взять и уйти наконец. — Мало ли, — сказал тот. — Может быть, понадобится однажды… информационная поддержка. Ну, или снова кому-нибудь в ноги броситься. Игорь зафыркал и выбрался в коридор, продолжая посмеиваться. Хватит на сегодня, пожалуй. Пусть отдохнет человек. А у него еще оставались другие дела — нужно было поскорее улизнуть отсюда прочь.