House of memories.

      Арина покрепче взяла Вову за руку, когда они вышли из корпуса. Они шли в гробовой тишине, потому что ни у кого не было подходящих слов, чтобы как-то разбавить обстановку. Коля, что вызвался помогать, теперь искал по картам самый короткий путь до дома Вовы, совершенно не заботясь о платных дорогах. Достав из кармана ключи, парень обернулся на старших. — Я пока машину греть буду, построю более комфортный маршрут, — задумчиво протянул Ромадов. — Так что можете пока сходить за вещами. — Я сам справлюсь, — ответил Братишкин, поглядывая на девушку рядом. Она нехотя выпустила чужую руку из своей хватки и закусила губу. Шатенка боялась оставлять друга одного в таком состоянии, но раз он решил, что хочет сходить один, то у Арины будет время поговорить с первокурсником. Очень уж смущало её всё происходящее. В момент, когда Вова развернулся и на негнущихся ногах пошёл в сторону общежития, девушка посмотрела в сторону Коли, который уже завёл своего красавца. — Можно спросить? — уверенно начала Буланова, опираясь о бетонную стену. Арина ощутила явное дежавю. — Спрашивают с лохов, а у меня интересуются, — беззлобно посмеялся Ромадов, убирая телефон и переключая внимание на Арину. Её нисколько не смутил подобный ответ, ведь ей сейчас было чуть менее неловко, чем самому первокурснику. — Я просто не понимаю, — пнув носком белого кроссовка камень, девушка мотнула головой. — От чего вы не следите за Машей? Неужели вы не можете ей вразумить, что подобное поведение — хуета? Глубоко вздохнув, Коля оперся на машину, потирая глаза. А что ответить? Что девушка неуправляемая и делает всё, чтобы привлечь внимание Тушенцова? Что раньше Маша такой не была? Коля застопорился. — Понимаешь, я… я не несу ответственности за неё, как и Руслан. А Юлик в принципе ничего не решает, — мягко и тихо сказал Коля, будто отрывая пластырь от гноящейся раны. Да, палить своих, вроде как, «друзей» — это плохо, но и поведение этих самых «друзей» оставляет желать лучшего. Только сейчас Ромадов начал понимать, что никакие они не друзья. Арина нахмурилась. — Но вы же дружите, общаетесь, вместе приехали. — решила уточнить девушка. — Вы так мило разговаривали, пока Руслан Юру не вывел. — Это долгая история, — отмахнулся Коля. Почему-то на душе стало так мерзко. Не столько от воспоминаний о былой дружбе, сколько от осознания, что он, видимо, совсем не умеет разбираться в людях. — Я просто не думал, что всё может повернуться так, понимаешь? Я сам не ожидал такого вот поворота событий, да и кто вообще мог… — Юлик мог, поверь мне, — резко ответила Буланова, прерывая чужие размышления. Пазл в её голове складывался на удивление просто. — Больно уж подозрительно он себя ведёт. Ромадов неоднозначно пожал плечами. Юлик и правда появился слишком резко в его жизни, белая ворона, не иначе. Руслан с ним, вроде как, скентовался, но было видно, что доверия Тушенцова старшекурсник не заслужил ни смазливым еблишком, ни красочными историями про то, как он просаживает родительские деньги в барах. Зато Маша смеялась с таких понтов так громко, что Коле приходилось увеличивать звук музыки во время поездки, предпочитая попсу наигранному смеху подруги. В это время из-за угла показался Вова, который нёс в руках две спортивные сумки. По его выражению лица было сложно отследить хоть какую-то определеную эмоцию. Заприметив парня, Арина решила подвести итог разговора. — Таких друзей — нахуй и в музей, — флегматично сказала девушка, подходя к машине и усаживаясь на заднее сиденье. Было неясно, говорит она про Колю или про остальную свору первокурсников, но, в любом случае, Коля лишь мысленно согласился с этими словами, намереваясь позже обсудить всё с Тушенцовым. Уж ему-то точно можно было доверять. Братишкин сгрузил вещи в багажник и сел на переднее сидение, ведь на задних его всегда ужасно укачивало. Приземлившись рядом, Ромадов лишь неловко улыбнулся Вове, запуская навигатор. — Через час будем уже у тебя, — оповестил Коля, пристегиваясь. Вова последовал его примеру, но дрожащие руки лишь на третий раз смогли вставить скобу в замок. — Ты как? — тихо спросила Буланова, положив другу на плечо руку. — Лучше. Спасибо Юре и Давиду, что успокоительное нашли, — слабо усмехнулся Вова. Хоть сейчас он выглядел гораздо лучше, в глазах продолжали плескаться, словно рыбки в аквариуме, тревога и страх. — Ты можешь поспать, если хочешь… — робко предложил Коля, выезжая с парковки. — Откинь сидения и включи обогревы, если тебе холодно или неудобно. Вова отрицательно мотнул головой, а после посмотрел в окно, где мелькал оживленный город. За три года обучения в колледже, Братишкин знал каждый закуток этого города, ведь именно на его участь приходились самые тяжёлые разговоры то с Юрой, то с Давидом. Конечно, будучи старостой, парень общался и с другими людьми, но воспоминаний с какими-то другими людьми, которые не состояли в беседе «хуй на ёлке», почти не было. Только, может, Слава Карелин из параллели, да Илья Коряков из группы Братишкина иногда разбавляли чат в соцсетях. Вова тихо хмыкнул, не отлипая от стекла. В машине было тихо, лишь изредка слышалось как Арина затягивается подом. Тихо было настолько, что начинала болеть голова. Мысли сыпались на уставшую голову первым снегом, не давая никак прочувствовать и осознать. Вместе с пейзажами за окном летели и моменты из семейной жизни, что Вова так бережно хранил на подкорке сознания. Словно в старом фильме, кадры сменялись кадрами, наполняя грудь щемящей болью и тоской. А ведь раньше было не так. Раньше — это ещё до колледжа, до сумасшествия новой компании и огромной ответственности на посту старосты. Раньше — это про школьные годы, про радость перед летними каникулами, про страх за экзамены, ведь ты целый год так успешно пинал хуй. Раньше — это про детство, которое никто и никогда не ценит, надеясь однажды вернуться на старые качели в компанию из детства. Только вот компания давным-давно распалась, а качели сдали на металлолом алкаши. Всё, что оставалось у Вовы кроме этой ностальгии, — мать Вовы. Каждый раз прижимаясь к её плечам, на которых держалось буквально всё, парня откидывало обратно, в детство. Всё тот же шампунь с крапивой, всё те же коралловые бусы в подарок от отца. Всё тот же букет полевых цветов каждое воскресенье. Это тоже осталось еще от отца. Отца Братишкин помнил очень уж хорошо. Низкий мужичок с седыми, но всегда уложенными волосами, одевающийся исключительно в рубашки и пальто. Он был авторитетом для парня всё детство, а когда Вова повзрослел, то четко осознал, что хотел бы быть, как и отец: бесстрашным и бесконечно семейным. Серёжа «Сэр» Семенюк, по воспоминаниям самого Вовы, был истинным джентельменом. Он до последнего боготворил свою жену, мать Вовы, даже когда перестал её любить, ведь знал, что это был его выбор. Семенюк-старший приносил цветы своей жене и своей матери каждое воскресное утро, нежно целуя обеих женщин в щёки и желая им весь день улыбаться «самой очаровательной улыбкой». В родном городе его чтили и вспоминали лишь добрым словом, ведь встретить настолько мудрого, элегантного во всех отношениях и опасного человека — это подарок судьбы. Ни разу Вова не слышал как отец ругался в компании женщин, зато в компании мужчин голос отца снижался на несколько тонов, становясь сталью. Речь этого мужчины всегда была приятна слуху и богата настолько, что не каждый учитель в старшей школе мог ответить на замечание такого статного мужчины. «Запомни, сынок, — говорил Вове отец. — Не маты красят речь, а умение их использовать в нужный момент, в нужном ключе и с нужными людьми. Какой смысл от твоего «блядь», если рядом нет дамы лёгкого поведения, которая обманула тебя? Мат, он как хороший алкоголь: в небольших количествах уместен всегда». И Вова соглашался. Для тогда еще подростка, не было ничего лучше, чем вечерами слушать рассказы отца о молодости, о хороших и верных друзьях, о интересных книгах. Конечно в силу возраста, интересы у парня были другие, но эти разговоры так же жгли всё нутро, как и дорогое бренди, которое любил выпивать отец в течении дня. Отец не старался как-то вмешиваться в дела сына, лишь невидимой рукой сжимая его плечо и давая ощущение поддержки. Вова знал, что отец — это лучший друг. С ним можно было обсуждать и уличные разборки, в которых раньше крутился Братишкин, и просто вести непринужденные разговоры за жизнь, пока отец заботливо перевязывал сбитые в мясо костяшки сына. Да, раньше Вова был тем еще распиздяем. Но, по словам всё того же отца, он был умным распиздяем. Изменилось всё, когда на очередных разборках, где присутствовал Вова, кто-то принёс пистолет. Кажется, какой-то юнец, который выступал с противоположной стороны, так перенервничал и забоялся, что их похоронят на этой чёртовой поляне, что решил играть по-крупному. Вова уже и не вспомнит, как всё началось. Разговоры, драка, машина отца, крики, выстрел. Смазанные картинки никак не хотели складываться. Всё, что Братишкин запомнил с того дня, так это как прижимал дрожащими пальцами собственную футболку к трахее родителя, пока на заднем плане с виновником разбирались пацаны. Кажется, что когда лицо стрелка было изувечено сотнями ударов, все забыли про конфликт. А Вова забыл, как же звали того парня, который поломал его сказку и подорвал опору. — Вов?.. — голос Арины не сразу пробился через заслон воспоминаний. Вздрогнув, парень обернулся на девушку. — Всё хорошо? — обеспокоено поинтересовалась она. — Конечно, — кивнул Братишкин. — Может, включим музыку? — покосился Ромадов, стараясь наблюдать и за дорогой, и за навигатором, и за пассажирами. Вова лишь утвердительно кивнул, а Буланова угукнула. — Включи, что тебе нравится, — сказал Коля, обращаясь к Вове. Тот, немного поразмыслив, подключился к Bluetooth, включая одну из любимых песен и уходя обратно в свой мир, где всё было в развалинах и осколках прошлого. Ненавязчивое вступление разрезало давящую тишину. LP — Lost on You Эту песню часто напевала мать после смерти отца. Вова прикрыл глаза, вспоминая, как мама тяжело перенесла весть о смерти мужа.

When you get older, plainer, saner. Will you remember all the danger we came from?

Вова прекрасно помнил, как пообещал матери больше никогда не возвращаться к той жизни и стать для неё защитой.

Smoke em if you got em cause it's going down

Когда начался припев, до задумчивого Братишкина дошел тихий голос Ромадова, что расслабленно подпевал разносившемуся из колонок припеву. Обернувшись на его голос, Вова встретился взглядом с Колей, который через эти строки проносил собственную драму. Несмело улыбнувшись, Братишкин начал петь ему в тон, иногда не попадая в ноты. Они поняли друг друга. — Ты в порядке? — спросил на проигрыше тихо Коля. — Ты не представляешь в каком. — прошептал Вова, отдаваясь ритму музыки. Душе было так больно, что приходилось надрывать голосовые связки. Но никто бы не осудил, ведь рядом сидят такие же сломанные. Арина, что наблюдала за всем этим, улыбнулась. Ей нравилось, что в компании какого-то первокурсника её другу достаточно комфортно, чтобы петь эту песню.

Let's raise a glass Or two

Разбитый телефон, лежащий в траве, мигал в седьмой раз, но Руслан был не в силах и не в сознании, чтоб поднять трубку и ответить Маше.

To all the things I've lost on you Tell me are they lost on you

Кашин, выходящий из посадок, сел на бетонный камень и закрыл лицо руками. Кулаки и обувь его были покрыты чужой кровью, которую так просто не смыть. Слишком уж много её было. И дело тут даже не в избиении. Тело била крупная дрожь, а на глаза навернулась предательская влага.

Just that you could cut me loose

After everything I've lost on you

Маша увернулась от поцелуя Онешко, нажимая на контакт Руслана и ожидая хоть какого-то ответа. Её не покидало чувство, что случилось что-то отвратительное.

Is that lost on you?

Кашин не слышал, когда к нему сзади подошел Хованский и молча сел рядом. Он всё всегда понимал и без слов. Ведь если Даня плачет, то на это есть причина мирового масштаба. Машина, из которой играла одна и та же песня в десятый раз, неслась по пустой дороге. Вову отпускало чувство потерянности, а Даню наполняли противоречия.