House of memories.

— И что это было? — прошипел Деймур, отдёргивая руку от рта Кашина и злобно зыркая в его сторону. — Ты еблан? — А чё я сделал-то, блять? — искренне не понимал Даня. В его черепной коробке созрел гениальный план: вытащить Руслана с пары в туалет и попробовать снова. Если и в этот раз не выйдет, то Даня найдет ещё сотни способов. С каждым новым днём это странное чувство в груди всё сильнее поглощало голову. С каждой минутой тяга к Руслану отметала всякие нормы морали и принципов. Какая разница через кого переступать, если цель у носа? — Ведешь себя, как долбоеб, — фыркнул Хованский. — Ты бы ему ещё прям здесь предложил отсосать, а чё нет? Кашин готов был уже рассказать другу, где вертел его мнение, касательно своего поведения, но по старой традиции вмешался Семенюк. — Мы опаздываем, — безразлично кинул он. Конечно, Даня знал, что им всем тут глубоко плевать на опоздание и даже на пары в целом, но Вова явно старался удалиться поскорее из компании Кашина. Этот неприятный момент Даня почувствовал ещё когда встретил парня около корпуса, в компании Ромадова. Напрямую рыжий не мог высказывать своё недовольство, да и права не имел: Коля сделал для Кашина не меньше, чем Тушенцов. Да и в компании поникшей матери меньше всего хотелось завязывать разборки. После суда Светлана Викторовна буквально придушивала сына своей гиперопекой, пытаясь занять большую часть его времени. Чтобы избежать этого, а так же недовольных вздохов бабушки, Даня даже устроился работать грузчиком. Лучше он сорвет себе спину, таская мебель, чем позволит двум женщинам наступать ему на яйца. Он решал проблему радикально, стараясь занять свои руки и мысли тяжёлой рутинной работой. Возможно, дело было даже не в нотациях матери. У него мать — святая, дело точно не может быть в ней. Возможно, дело в том, что после открытия перед компанией Даня начал чувствовать себя рядом с ними голым. Будто он рассказал то, чего говорить явно не надо. И хоть Деймур в грудь себя бил, что всё абсолютно нормально, Даня чувствовал нутром, что отношения в компании натянулись. Говорить об этом он не стал, чтобы не намекать другим, что ему не похуй. Но он максимально начал избегать своих друзей, прикрываясь работой. Давиду он говорил, что дело точно в матери, а Хове он говорил, что настроения нет. Так и текли эти дни. В общей беседе компании с каждым днём становилось всё меньше сообщений, но Кашин всё равно не стремился общаться с кентами хотя бы там. Из активных диалогов теперь оставались лишь диалог с Давидом и прорабом, который скидывал Кашину расписание смен. Теперь вместо банки пива Даня пил растворимый кофе из небольших шаурмичных, которые заполняли город своим количеством и вывесками. Иногда он захаживал в булочные, просто чтобы понаблюдать за людьми и попить уже более похожий на кофе напиток. Стоило Дане не пообщаться со своей компанией несколько дней, стоило ему просто посмотреть и приглядеться к другим людям, как его начинало тошнить. От своих манер, от своего говора, от своей жизни. Все эти люди в булочных выглядели сказочно, они жили, не зная угроз. Во всяком случае, Дане нравилось думать, что на вон том умиротворенном лице девушки с небрежным пучком пшеничных волос никогда не расцветал синяк от чьей-то руки. Кашину нравилось фантазировать, что его друзья — это не сборище быдланов и гопников, а вон та смеющаяся компания в углу, которые обменивались книгами в течении всего вечера, тыкая в листы и взрываясь смехом. Сначала это напрягало Даню, эти желания и порывы к смене компании, жизни. Он половину жизни провел на улице среди необтёсаных лицеломов, а другую часть он провел в полутрезвом состоянии или на шумных пьянках. Куда ему до чего-то утонченного, уютного, безопасного? Он умел только ебаться и бить ёбла, но никак не читать вслух Мандельштама. Но потом Кашин вспоминал Руслана, который рос в тех же условиях. Руслан же точно так же дрался, пил пиво по вечерам, насмехался над ботаниками, которые предпочитают зубрить математику, а не клеить девчонок. Но потом же Тушенцов ушел, сменив кровь на художественную литературу, а дешевое пойло на растворимый кофе с орехами. Тёмные базовые вещи, вроде пальто и рубах, вытесняли из гардероба шатена спортивки, а мат заменялся сложными выражениями, которые Даня почти никогда не понимал. Руслан сменил холодные враждебные подворотни на уютную квартиру. Почему Кашин не мог сделать того же? Тоже сменить свою ненависть к миру на тёплую квартиру Тушенцова. Ах да, точно. Он был недостаточно хорош, чтобы претендовать на сожительство с шатеном. Куда ему, Дане, до компашки элитных первокурсников, которые в свои семнадцать-восемнадцать разъезжают в машине, которая в цене как квартира Кашина? Куда рыжий лезет, если одни только очки Ромадова превосходят в цене все шмотки семьи Дани? И какое тут значение имеет внутренний мир, когда у Руслана и аттестат красный, и личико милое, и характер стальной. Таким, как Тушенцов, нужны звёзды с неба, а у Дани не всегда есть деньги даже на пачку сигарет. Таким, как Руслан, дорога в удобное кресло в роли директора компании, а у Дани из кресел только совковое, в котором дед умер. И сколько бы Даня не утешал себя мыслью, что это всё не имеет никакого значения, но здравый рассудок брал верх почти всегда. « — Ты не достоин жизни». — мрачно проносились в голове голоса каждый раз, когда Даня покидал булочную. И Даню буквально воротило от того, насколько это правда. Он в жизни своей ничего хорошего так и не сделал, не добился. Его жрала тупая обида, что планы, которые он строил до совершеннолетия, так и остались всего лишь планами. Он не заработал свой миллион к восемнадцати, не стал успешным, не стал лучше. Только хуже делал и себе, и родителям, и даже друзьям. Весь мир двигался, менялся, а Дане ноги залило бетоном из привычного уклада жизни, не давая шевелиться. Он каждый день вставал по будильнику и каждый раз надеялся, что вот сейчас точно изменится всё. Но ложился спать он или как всегда пьяным, или злым. Замкнутый круг однотипности окружения, привычек, характера душил рыжего, затягивался смертельной петлей на шее. Он обещал себе сотню раз, что и сиги бросит, и пить завяжет, но каждый раз плевал на «слово пацана». А ведь Даня так кичился тем, что оно для него главнее всего. Жить так, как жил Даня — это прокат на американских горках с завязанными глазами: никогда не знаешь, когда полетишь вниз. И теперь, когда мысли Кашина переполняли противоречия, Руслан и мрак, он понял, что последний круг может стать для него смертельным. Потому что когда звук уведомлений из ВК с приглашением попить пива с друзьями стал редким явлением, у Дани звон в голове появился и усталость жуткая. Все его планы и идеи рушились, как карточный домик, потому что он сам проёбывал любой шанс на путь к своим мечтам: отчислили из шараги, есть условка, врагов на районе больше с каждым месяцем. Влюблённость в парня — это был последний камень в мечту на нормальную и счастливую жизнь, потому что Даня хотел бы быть отцом, подарить маме и бабушке внуков. А теперь он подарил им только беспокойство и разочарование в единственном чаде. И если бы у Дани был бы шанс хотя бы на миг перевернуть время, вернуться назад и сказать, намекнуть себе тогдашнему, что весь он — неудачный черновик, то это точно бы исправило положение. Возможно, было бы лучше, если бы Кашин сдох где-нибудь от передоза или его бы забили до смерти, потому что так жить было уже невозможно. Невозможно смотреть в зеркало и видеть там отца, которого Кашин терпеть не мог из-за вечных пьянок и побоев матери. А теперь что? Сам Кашин стал таким же: бухает, где-то вечно пропадает, плевать где, главное — не с семьей. Мать он не бьёт физически, но вот недавно растоптал морально. До этого просто по кусочку отрезал от её большого материнского сердца своими грубыми словами и хлопками дверью. Кашин ненавидел свою рефлексию и эти тяжёлые мысли, от них хотелось съебаться. Каждый раз, вытворяя очередную дурость в роде драки или язвительно-оскорбительного ответа родительницам, Кашин показывал факи своим оголодавшим шавкам-демонам, которым давно присвоил порядковые номера. Маленькие и не очень, побитые, с вырванной шерстью и лезвиями вместо зубов, с приторно-сладкими голосками бесы сидели в его черепной коробке, управляя Даней всякий раз, когда тот на секунду терял контроль над собой. Они просовывали свои морды со зловонным запахом из пасти сквозь толстые прутья сознания, нашёптывая Кашину, что тот мудак и ему бы впору скопытиться в этих вонючих подворотнях. Но Кашин был иногда сильнее, он хватал камни рассудка и швырялся в собственных демонов, когда они слишком громко лаяли. Но теперь он вернулся в состояние бессилия и разочарования в себе, буквально сам пришел к ржавым толстым прутьям, но услышал в ответ лишь «сходи нахуй, пидор, мы кусаемся». В последний раз такое было около года назад. Даня точно помнил, как до фундамента разносил свою жизнь в двадцать первом году.

***

Началось всё с того, что его почти отчислили за пропуски. И что-то в голове у Кашина переключилось, весь мир резко стал враждебен. Даже друзья Дане стали чужими, противными незнакомцами. — Эй, Давид, ты че, моя мамочка? — огрызнулся Кашин, стоило Давиду только начать читать нотации про то, что этого Дане явно не нужно. Не к тому рыжий должен стремиться. В компании пронеслась леденящая тишина, пока Даня скалил зубы в ухмылке. Ему не было весело, ему хотелось прямо сейчас прыгнуть под машину, но что-то останавливало. Был ли это страх перед смертью? Или вина перед матерью? Давид посмотрел на рыжего так, что даже Хованский поёжился. В компании у них редко были крупные разногласия, но увидеть или услышать такую фразу от Кашина было очень странным, пугающим. Тогда от полноценной ссоры друзей спасла Арина, которая подвернула ногу и просто переключила внимание Деймура на себя. Тот и не успел ответить Кашину на его колкость, ведь рыжего и след простыл. После первой же пары. Арина классная подруга, думал Даня. Адекватная и справедливая, сильная и независимая. Она ни разу не ответила Кашину, когда тот в бухом угаре ей жаловался и оскорблял. Она стерпела и простила весь гной Дани, когда он крыл хуями её за спиной на первом курсе. Она сильная. «Сильнее, чем ты» — думал Кашин, запираясь в своей комнате в кромешной темноте. В одной руке пакет с пивом, которое порекомендовал Юра Хованский. На прошлой неделе, кажется, Даня грубо отозвался об опухшем лице Ховы, назвав его «блевотной жижей». Он даже не заметил, как угасла улыбка и потускнел тон Юры на вечер, как тот ушел раньше обычного, не притронувшись к своей бутылке «Жигулёвского». Кашин лишь через время заметил, что Юра будто таял на глазах: стал меньше в размерах, тише в разговоре с компанией, более покорным в отношении к преподавателям. Но рыжий так и не нашел никакой связи между своими мерзкими словами и поведением друга. А Вова? Даня вспомнил о нём после второй бутылки. Вспомнил о том, что Семенюк пытался помочь ему с конспектами, но Даня лишь грубо оттолкнул его. — Вов, блять, отъебись, — гаркнул тогда Даня. — Мне не нужны няньки в лице тебя и Давида. Че вы, блять, доебались до меня? У тебя что, синдром брошенки и спасателя? Папа в детстве недолюбил? «Какой я мудак…» — осознал Кашин, открывая третью бутылку. Даня знал про отца Вовы, конечно, знал. Даня должен был понять, что такое безотцовщина и как это больно. Даня отвратительный друг. Сложив в пьяной голове все свои проёбы, рыжему хотелось просто посильнее удариться головой об стену, чтоб мозги свои оставить на старых пожелтевших обоях. Чтоб язык за зубами держал, чтоб не делал больше близким людям столько неоправданного говна. Данечка, они же пытались тебе помочь, и чем ты им отплачиваешь? Режешь по старым шрамам и без раздумий плюешь в душу. Хорошая работа, молодец. Ты определенно заслужил их, которые за тебя и под пулю бы встали. Тогда эти мысли буквально поглотили Кашина с головой. Сначала он испытал страх и стыд перед компанией, буквально на следующий день. Даня был напряжён, как натянутая струна. Он ощущал огромный дискомфорт, находясь с людьми, которым он сделал и сказал так много говна, а они всё равно держались рядом. В курилке он молчал больше обычного, просто не находя в себе никаких слов, чтобы выразить весь тот спектр эмоций, что его окутывал. Давид, что неизменно трепетно относился к рыжему, вызывая в Дане ещё больший отклик самоненависти, пару раз старался втянуть Кашина в диалог, но последний либо морщился, либо быстро сводил начавшийся разговор на «нет». Он уже достаточно поговорил, чтобы ещё хоть раз открыть при этих людях свой грязный рот. Даня ушел тогда после второй пары. Пришел домой, проигнорировал мать с её расспросами. Она тоже не заслужила такого сына. Светлана Викторовна говорила сыну, чтобы тот не утратил в себе способность любить и принимать любовь, какими бы путями Даня не шел. Но вот, Даня снова хлопает нематериальной дверью игнорирования перед уставшим женским лицом. Нахуй ужин, нахуй разговоры. Дане было слишком паршиво, чтобы выходить из комнаты. Его жрала вина и желание убиться прямо сейчас, просто выйти в окно. Но вместо этого обессиленный страданиями организм просто выкинул Кашина из реальности, возвращая лишь со звоном будильника. Он проспал больше пятнадцати часов, но всё равно чувствовал себя убитым и уставшим, даже не пытаясь встать. Кашин не пошёл в колледж, потому что заранее знал, что ему снова будет больно смотреть на улыбку Хованского, видеть Вову с конспектами, отвечать Давиду на вопросы, что-то рассказывать Арине. Нет, он не сможет сделать этого, потому что он слабак и тряпка, которая умеет только жаловаться и огрызаться. Вместо этого Даня просто смотрел в потолок. Мама, кажется, пару раз стучала к нему в комнату, но войти не решилась. Оно и к лучшему, у рыжего нет никаких сил, чтобы придумывать отмазку, почему он не в колледже. Хотя, мама уже давно в них не верила. И это новая порция вины, которую с удовольствием разрывали те самые шавки в рыжей голове. «Лицемер и патологический пиздабол» — хихикали демоны, жадно разрывая плоть души Дани. Он хотел заткнуть их, хотел сделать хоть что-то, чтобы всё перестало быть настолько плохо, но… кому это нужно? Прошлого не исправить, а в будущем Кашину никогда не измениться. Он ужасный сын, голимый друг и так себе ученик. Кому нахуй сдался этот бесформенный протухший кусок плоти, имя которого Кашин Данила Владимирович? Маме? Женщине, которой он плевал в душу чаще, чем смотрелся в зеркало? А может быть, Давиду? Тому самому Давиду, которому приходилось в одиночку вывозить и свои проблемы, и проблемы Арины, и, какая ирония, проблемы Кашина? Нет. Умри Даня в эту минуту, Давид точно бы вздохнул с облегчением. Бабушке? Ах да, Кашин же вспоминал о ней, только когда не на что было купить пива или сигарет. А ведь у бабушки пенсия маленькая, а Даня всё доит её кошелёк, как золотую Бурёнку. Эти и другие мысли терзали Даню часами. Он бесцельно смотрел в потолок, желая уснуть и не проснуться. Голова звенела и мысли то шли беспрерывным потоком, то исчезали полностью. Взгляд иногда смещался с потолка на стены, а там и на окно, где уже темнело. Даня целый день просто лежал, копая внутри себя яму из обвинений самого себя. Даже физические потребности тела не касались Кашина, потому что ему было абсолютно плевать. Какая разница, если он и так по уши в дерьме? Апатия медленно глушила все ощущения, оставляя на виду лишь бесконечный холод и пустоту, которые иногда сменялись резким желанием зарыдать. Но Даня не мог выдавить из себя ни слезинки, потому что уже и не помнил, когда полноценно плакал. Мужчины не плачут. «А ты и не мужчина, — добивал голос в голове. — Ты — противная смесь желчи и грязи, которая пристала к подошве кроссовок хороших людей. Уйди от них, избавь их от мучений. Убей себя.» Убей себя. Убей себя. Убей. Себя. Эти мысли не оставляли Кашина две недели. И каждый день он буквально боролся за каждое своё движение, тело не слушалось, хотелось спать. Каждый вздох отдавался внутренней истерикой, а каждый шаг — ноющей пустотой внутри, которая будто ломала Кашину кости. Он врал маме, что заболел, когда она спрашивала, почему её сын не выходит из комнаты. Он врал, что он поел, хотя уже три дня его желудок с трудом принимал воду. Он запутался во лжи и бесконечной боли. Мама, кажется, говорила, что приходили какие-то ребята и спрашивали про Даню. У рыжего не было сомнений — это Давид и Юра. Они терроризировали телефон Кашина последнюю неделю, так что Даня просто выключил смартфон, чтобы ничего его не отвлекало от медленной гибели изнутри. Хотя, изнутри, как считал Даня, он так давно мертв, что уже гнил. Этот ад длился по ощущениям целую вечность, но открыв однажды ночью глаза, рыжий ощутил себя… не так. Полежав в кровати какое-то время и прислушиваясь к внутреннему себе, Даня не услышал лязга цепей, на которых сидели звери. Уснули. Вытрепали из Дани всю душу и уснули. Кашин же даже не помнил, какое сегодня число и сколько времени он просидел, а точнее, пролежал в своей постели. Последний его счет времени был несколько вечностей назад, когда мама встревожена была уже не на шутку состоянием парня. Шарясь по кровати в поисках телефона, рыжий боялся, что снова ощутит эту пустоту и тишину внутри, но ощутил что-то другое. Рыжий ощутил, что он не чувствует отвращения к себе. Мысли о своих старых словах и действиях в сторону других людей только укалывали в совесть, но уже не хотелось угробить себя. Но надолго ли это?

***

— Кашин, блять! — рыжий ощутил толчок в спину, вздрагивая. Кажется, он немного завис. Встряхнув головой и переводя взгляд на Давида, который выглядел настороженно, Даня улыбнулся. — Сорри, я немного задумался… Так о чем вы? — Даня провёл ладонью по лицу, окончательно стряхивая с себя раздумья и фокусируясь на друзьях. Да, ему уже не так приятно находится здесь, среди них, но они не виноваты в этом. — Я сказал, что мы на пару пойдем, — продублировал ранние свои слова Деймур, обнимая Арину за плечи. — Ты надолго тут? Кашин оглянулся по сторонам, замечая, что Вовы и Юры нет. Прокручивая последовательность событий, Даня на периферии слышал, что они ушли в курилку. — Я не знаю, — бесцветным голосом сообщил Даня. — Но если что, то я напишу тебе. — С тобой всё ок? — обеспокоенно поинтересовалась Буланова. — Ты что-то вообще расклеился. Пару минут назад смеялся стоял, а щас замолчал. Кашин не стал отвечать, а просто отмахнулся, мол «забей» и проводил друзей взглядом, когда те все же ушли. Дальнейший план действий был прост: найти Тушенцова, вытащить его и поговорить ещё раз. Единственная сложность заключалась в том, что Даня не знал, в каком кабинете сидят сейчас первокурсники. Проходя мимо стенгазеты, на которых висели объявления и новости жизни колледжа, Кашин нашел взглядом стенд с расписанием. Когда он учился, то никогда сюда не приходил, просто потому что был Вова, который курировал Кашина каждый день с расписанием. Взглядом Даня быстро нашел столбцы со всеми первыми курсами, начиная мыслительный процесс: « — Если бы я был вундеркиндом с деньгами, то какое направление я бы выбрал? — рассуждал про себя Кашин. — Я точно не выбрал бы механика или электрика, банкиры учатся заочно, значит… либо финансы, либо юристы» У группы финансистов была физкультура, поэтому эту специальность отмел сразу: спортзал находился рядом со столовой, так что Кашин бы не пропустил Тушенцова и Ромадова, если бы те шли туда. Оставались юристы, у которых пары были на третьем этаже. И, если Даня правильно понимает, то у них пара «гражданских прав», которую ведет Семён Аркадьевич. Этот мужик нравился Кашину, потому что иногда подбрасывал рыжего до колледжа на своем рендж ровере, разрешая курить в салоне. А ещё с ним было приятно поговорить. Этот мужик раньше был криминальным авторитетом, хоть и образование у него юридическое. Договориться с ним, чтобы выкрасть Руслана — не проблема. Даня точно найдет пару фраз, как потом всё объяснить. Поднимаясь по ступеням, Даня думал насчет того, что он хочет сказать Тушенцову. Терять рыжему уже было нечего, поэтому можно было, конечно, высказать всё, что угодно. Коридор с множеством кабинетов был пуст. В этом корпусе всегда было так, потому что вылететь из колледжа за дисциплину, если ты учишься на юриста или экономиста было проще простого. Будучи юристом, студент мог писать объяснительную на имя директора за то, что просто гулял по корпусу во время пар. Это вам не электрики и механики, которых проще найти в курилке, чем на парах. На эти специальности правила дисциплины или не распространяются, или на них кладут хер даже сами преподаватели, частенько отпуская студентов с пар. Золотая вывеска у двери «Гражданское право. Каб.306» попалась Дане на глаза случайно, он чуть не пропустил нужный кабинет. Достав телефон и быстро проверил сообщения от мамы, Кашин вздохнул полной грудью и постучал. Дождавшись строгого «Заходите!» Семёна Аркадьевича, Даня приоткрыл дверь, просовывая голову и сразу ища взглядом нужного человека. — Какие люди! — воскликнул преподаватель. — Кашин, ты чего? Опять потерялся? Тут первокурсники. Своих ищи или в третьем корпусе, или в курилках. Семён Аркадьевич был лысым мужиком лет пятидесяти, с морщинистым лицом и яркими синими глазами. Он, будучи под два метра ростом, представлял собой вполне сильного дедулю, который всегда отдает дань прошлому, неизменно одеваясь в строгие костюмы времен СССР. — Да не, СемёнАркадьич, — натянул улыбку Кашин, заходя в аудиторию. Он нашел Руслана. Тот сидел на второй парте рядом с Ромадовым, который что-то конспектировал. Но стоило Дане зайти, как Коля тут же поднял голову, а Руслан опустил голову, видимо думая, что его не видно. — Можно у Вас студента украсть? Семён Аркадьевич посмеялся. — Кашин, какая статья за кражу? Покажи первокурсникам свои знания, — мужчина повернулся к сидящим студентам. — Данька у нас гордость юридических знаний. Все статьи почти знает. — Потому что за половину из них мне лично прилетало, — парировал рыжий. — Кража? Кража человека или имущества? — Что тебе ближе, — развел руками преподаватель. Даня театрально задумался и перевел взгляд точно на Руслана, который до сих пор не поднял голову и делал вид, что что-то заинтересованно конспектирует. — Статья 126 УК РФ «Похищение человека», — выдал Кашин, не сводя взгляда с Тушенцова. — Наказывается лишением свободы на срок от пяти до двенадцати лет с ограничением свободы на срок до двух лет либо без такового. — Неплохо, — согласился Семён Аркадьевич. — Кто нужен-то тебе? — Тушенцов, — Даня посмотрел на преподавателя. Он разрешит. — Только ненадолго, — согласился мужчина. — Руслана и так у нас кто-то выкрал на целый месяц обучения. И это, Дань, у кабинета будьте. А то по шапке прилетит и вам, и мне. Руслан поднял голову и посмотрел на Семёна Аркадьевича, ища спасения. Все остальные студенты выжидающе осматривали Руслана, чтобы тот вышел с этим странным парнем. И под чужими взглядами Руслан сломался, поднимаясь с места и роняя ручки. — Я уберу, — тихо сказал Коля, пропуская Руслана мимо себя. Было видно, что Ромадов напряжен не меньше, чем Тушенцов. Шатен подошел к Дане, но не стремился смотреть тому в глаза. — Пару минут и он Ваш, — напоследок сказал Кашин, улыбаясь преподавателю и покидая кабинет с Русланом. — Че тебе ещё нужно от меня? — недовольно прошипел Тушенцов. — Тебя вообще-то отчислили. Какого хуя ты здесь?! — Тише будь, — рыкнул Даня, опираясь на стену рядом с кабинетом Семёна Аркадьевича. — Я поговорить пришел. Руслан зачесал пальцами надоевшую челку назад, фыркая. — А что, за месяц не наговорился? — негодовал шатен. — Оставь меня в покое! Я уже не знаю, как тебе ещё объяснять. Чего тебе от меня нужно? Денег? Крови? Чего ты хочешь? — карие глаза с вызовом смотрели на Даню, а того начинало потряхивать. — Я устал, Данила. Я заебался. — Рус, — тихо позвал Кашин шатена. Говорить нужно было негромко, чтоб никто не стал свидетелем их пламенных речей. — Хули «Рус»?! Я тебе сказал всё ещё после заседания, чего не ясного? Руслан буквально источал гнев и страх, потому что если Даня спокойно стоял, опираясь на стену и даже не пытаясь найти позу для защиты, то Тушенцов мало того, что держал дистанцию, так ещё и постоянно двигался, размахивая руками и плюясь в Кашина. — У меня вопрос другого характера, — осмелился Даня. Прыгать стоит тогда, когда страшнее всего. — Я влюблён в тебя. Слова застряли в глотке у Тушенцова, а сам он замер в одном положении. — Что? — в шоке переспросил Руслан. — Это какой-то прикол? — Да, я юморист, — Даня оттолкнулся от стены и за один шаг преодолел расстояние между ним и шатеном. — Вместе сейчас поржём. И с этим словами Кашин ухватил Руслана за скулы двумя пальцами, наклоняясь и целуя парня, что до конца не осознавал, что происходит.