Ветра Иллинойса

...(не)исправные детали.

***

I wanna go deeper Under your skin So come out and play Just let me control you In this game It takes a human heart to feel alive*

***

      Интересно наблюдать за бьющимся сердцем, держа оное в собственных руках. Как минимум, это зрелище завораживало, приковывало взгляд. Всё, как в первый раз, когда он только провёл свою первую операцию по установлению убер-импланта в этот чрезвычайно важный орган.       Но сердце, которое он держал в руках, было особенным. Нет, тут не имелось каких-либо страшных пороков, да и находилось на своём привычном месте в организме. Нет, оно просто особенное, потому что принадлежало человеку, который одним своим появлением заставил Бертольда разворошить былые раны прошлого. Того самого прошлого, что мужчина в белоснежном медицинском халате так тщательно пытался спрятать. И каждую минуту прошлого мучительно больно вспоминать. Особенно, если это самое прошлое так "удачно" определило его дальнейшее будущее.       Удар сердца. Один. Второй.       Убер-имплант удачно встаёт в одно из предсердий. Крепится, тихонько пикает под лучами стационарной лечебной пушки. Пациент в искусственной коме, и он не знает, какие манипуляции сейчас над ним проводят.       Сердце бьётся. Неспешный ровный ритм, никаких врождённых изъянов. Идеальное.       Кардиология не была сильной стороной Бертольда; у него иная специализация. Но в первую очередь он врач, а значит, должен приложить все усилия, чтобы после хирургического вмешательства с пациентом всё было в порядке.       Сердце продолжает биться. Такое хрупкое на первый взгляд. Убер-имплант - сложное устройство, которое производили в МаннКо для наёмников. Удивительно, но сколько проблем с сердечными заболеваниями могла решить эта чудо-штука, если внедрить её в обычную медицину, для гражданских. Австралий, который входил в сплав устройства, творил невообразимые вещи. Неудивительно, что за этим презренным жёлтым металлом охотились все, кому не лень. Даже их грёбаная война состояла по большей части из-за него. Кому нужны старые гравийные карьеры, когда производство оружия давно удешевилось и сделало огромный скачок вперёд. Наёмников гробят ради австралия, посылают на ежедневную смерть, но благодаря ему, они всё ещё живы и функционируют. Злая ирония жизни.       Аккуратными движениями пальцев Медик раздвигает края раны, чтобы вернуть сердце на место. Имплант не маленький, нужно осторожно разместить его, не задев лёгкие или хрупкую диафрагму. Успех. Всё встаёт идеально, будто так и было с самого начала. Мужчина снимает перчатку и, кинув её куда-то на пол, вытирает тыльной стороной ладони изрядно вспотевший лоб. Все операции, что он проводил до этого, занимали меньше времени, чем эта, но здесь это обусловлено тем, что пациент у него на столе лежал сейчас необычный. Хотелось ли изучить его получше? Возможно.       Медик смотрит, как края ран стягиваются. Воистину, современная медицина творит чудеса. Убер-имплант приживётся без проблем; во всяком случае, ему хотелось верить это. Но выводить из комы Поджигателя Бертольд пока не спешил. Не торопился, хотел посильнее рассмотреть человека, которого ему подкинула судьба. Жёсткая шутка, вполне в её стиле.       Ему хотелось большего. Запретного.       Наклоняется низко, чуть ли не соприкасаясь носами с Поджигателем. Нет, он ни капельки не был похож на Хеву. Разве что глазами. Гетерохромия - нечасто встречающаяся особенность организма, но вполне себе наследственная. Кем Хева и Тейвел приходились друг другу?              Хотелось совершить страшное, непоправимое. Здесь, в святая святых базы Синей команды, он царь и бог, он един и, наверно, вправе решить, как ему поступить. Вправе же?       Бертольд - не состоявшийся принц. И вовсе не Спящая красавица перед ним в хрустальном гробу, которую можно пробудить лишь поцелуем.       Осторожно гладит нового наёмника по голове, перебирая пальцами густые каштановые пряди. Губы обкусаны, но мягки, и почему-то Медик думает, что у Хевы могли быть точно такие же. Проводит пальцем по скулам, носу, очерчивает линию до самого подбородка и затем опускаясь вниз, к ключицам. Он хмурит брови, когда замечает вполне себе свежие пулевые раны, и припоминает, что мисс Полинг говорила ему, в какую передрягу встрял новенький, прежде чем его наняли сюда. Органы чудом не задеты, но это не было бы проблемой. У МаннКо всегда можно попросить донорский орган, и они всегда доставят нужное. Лишь бы их указы исправно исполнялись.       Робкий, почти невесомый поцелуй и Медик тотчас же отстраняется от Поджигателя. Со стороны выглядело невинно, но в душе Бертольда пылал такой ураган эмоций и чувств, что хотелось в одиночку выйти на полигон против всей Красной команды и каждого до смерти насадить на убер-пилу.       Мужчина отстраняется от стола, на котором лежит наёмник, задевая локтем лоток с медицинскими инструментами. Естественно, всё это с шумом падает вниз, но Бертольд не спешит наклоняться за ними. Их всё равно нужно подвергнуть обработке, прежде чем заново использовать. У него ещё будет время на это. Слегка уменьшает силу луча лечебной пушки. Шов затянулся без следа и единственное, что напоминало об операции, едва заметное голубоватое свечение убер-импланта под кожей.       Казалось бы, с делами на сегодня было покончено, но былые раны, разворошенные появлением Поджигателя в жизни Медика давали о себе знать.       А потому Синий Медик вспоминал.

***

      Бертольд смотрит на себя в зеркало; его взгляд неизменно останавливается на грубом шраме, пересекающем левую бровь наискось. "Удачный прощальный" подарок от старшего брата, который был одним из танковых асов Панцерваффе. Любимец отца, его гордость и СС, до мозга костей верный грубой идеологии Третьего рейха. А погиб где-то под Сталинградом. Трагедия. А Бертольд... Он являлся полной противоположностью. Самый младший среди своих трёх сестёр и брата. Самый болезненный, астматик; настолько, что его даже не приняли в Гитлерюгенд, даже не помогла протекция родного дяди. Возможно, его здоровье и стало отправной точкой в непростых отношениях с отцом. Человеком он был жёстким, не терпящим, когда ему перечат даже по малейшему поводу. Все старшие дети Хоффбауэра беспрекословно слушались его, а он был так, обузой, который мог ничего не достигнуть в жизни. Трудно быть сыном начальника концлагеря. Не удивительно, что мужчина не обрадовался тому, когда узнал, что его младший отпрыск каждый день якшается возле одного из заграждений с колючей проволокой.       Концентрационный лагерь Монфельд располагался возле одноименного замка в Тюрингии.* Само величественное здание, построенное в двенадцатом веке, занимала семья Хоффбауэра и его приближенные; все те, кто имел непосредственное участие в управлении лагерем, до которого рукой подать. Чуть меньше полумили.       Злая насмешка судьбы, удар по самолюбию и гордости, когда в семье узнают, где же пропадает младший сын, и с кем он позволил себе вести дружбу. На дворе стоял конец декабря тысяча девятьсот сорок четвёртого года, и в воздухе витали иные настроения. Армия Советского союза вовсю громила германские войска, оттесняя их всё дальше и дальше на запад. Наступление было чрезвычайно активным и жёстким, а потому никто не удивлялся ежедневным сводкам того, сколько же в этот раз армия потеряла своих людей и техники. Время такое.       Якшаться с евреем - серьёзный проступок. Якшаться с еврейской девочкой, оказавшейся соулмейтом - преступление хуже некуда. И в тот декабрь, в те злосчастные зимние дни, когда одни праздновали Рождество, сидя в тёплых домах с кружкой горячего глинтвейна, другие были вынуждены ютиться в промозглых бараках, в которых нет ни горячего отопления, ни воды. Что уж говорить, даже нормальных туалетов оборудовано не предусмотрено. Вечный голод, недосып, побои - всё это ежедневная участь тех, кто просто хоть немного да отличался от них.

***

      Одинокая слеза предательски катится по щеке Бертольда. Он небрежно смахивает её рукой, будто боялся, что кто-то увидит, что он, лидер Синей команды, доктор и человек с железной волей имеет свои слабости.

***

      Большую часть заключённых концлагеря казнили в газовой камере в последний день Хануки, холодным декабрьским вечером. Говорят, что сверху поступил приказ о расформировании лагеря, а делали это обычно только одним способом.       Огни единственного крематория горели три дня подряд и в воздухе витал едкий запах горелой плоти и чего-то другого, менее приятного. Может именно это, а может истерика, случившаяся той злополучной ночью, когда метка на руке мальчика побледнела и практически исчезла, повлияли на то, что у Бертольда случился особенно сильный приступ астмы. Мать провела рядом с ним несколько дней, практически не отходя от сына ни на минуту. Естественно, Хоффбауэру это не нравилось (у Бертольда никогда не поворачивался язык назвать этого душегуба отцом), но поделать он мог мало что. Лагерь приказано "распустить", отобрать более-менее работоспособных, чтобы закинуть их в другой лагерь, находившийся тут неподалеку, на границе Тюрингии и Гессена.       Бертольд искренне любил свою маму, а потому ни капли не удивился, когда женщина предложила сыну переехать в Швейцарию, к её родителям. Она говорила ему о том, что там хороший воздух, и что он пойдёт только на пользу мальчику, плюс она не хотела, чтобы младший сын присутствовал здесь. Хоффбауэрам предстоял очередной переезд и с учётом того, что советские войска с каждым днём приближались всё ближе и ближе к границам Германии, она хотела спасти его. Старший сын Эдуард погиб. Дочери замужем за высокопоставленными офицерами СС. И она не хотела печальной участи для её любимца. Он ведь не был виноват в том, где родился, и что ему так активно вбивали в голову с самого рождения. Мама - святая женщина; будучи в курсе о соулмейте сына, не противилась его... "отношениям", но не могла уговорить деспотичного мужа пощадить десятилетнюю девочку только потому, что она имеет какое-то там важное сакральное значение для отпрыска. Вообще детей в Монфельде приговаривали к газовой камере незамедлительно, стоило им только попасть в застенки лагеря. Но некоторым везло. Их признавали годными к работе и эти малыши, лишенные детства, трудились в нечеловеческих условиях наравне со взрослыми. Антисанитария, голод, издевательства, нет уверенности в завтрашнем дне, а за малейший проступок могли поставить к стенке, списать в утиль, как ненужную вещь.       Сложись обстоятельства иначе, и не случись расформирования лагеря, то через два месяца, в снежный февраль сорок пятого в город вступила советская армия, освободившая Монфельд от тирании офицеров СС и подарив хрупкую надежду на будущее тем заключенным, которых по какой-то причине не отправили маршем смерти в новое пыточное место. Хева могла бы жить.       Об этом Бертольд узнает только летом того же года, когда слово победа будет открыто витать в воздухе, а вместе с ним возможность начать новую жизнь.       Он жил в городе Базель, в Швейцарии, у своих дедушки и бабушки, родителей мамы. Сама женщина предпочла остаться рядом с мужем, скромные попытки скрыть сына от буквы закона, зная, что четырнадцатилетний юноша ни в чём не виноват. Но расплата рано или поздно наступает...       Йозефа Хоффбауэра после спешно проведённого суда казнили, как военного преступника, через повешение во дворе замка Монфельд. Супруга отделалась мягким наказанием, всего лишь тюремным заключением сроком на полтора года, и может, подобная участь досталась её дочерям только потому, что были связаны со своими мужьями, так же виновными в преступлениях против человечества. Когда Бертольд стал совершеннолетним, он узнал, что мать скончалась в тюремной камере от гнойного менингита осенью сорок шестого года, а сёстры предпочли умереть вместе с мужьями; идеологические верные, преданные до последней капли крови. Жаль ли ему их?       Новая жизнь не обещала быть лёгкой и Бертольду Нагелю (он не желал ничего общего иметь с семьей отца, а потому взял фамилию матери) предстояло пройти многое. Учёба в медицинском университете на фармацевтическом отделении. Отчаянные попытки скрыть происхождение, попытки копировать манеру разговора местных. Особо наглые сокурсники поджидали Бертольда после учёбы и доходчиво "объясняли" ему, кто же он такой на самом деле.       Нацистская сволочь.       То, что никто из этих товарищей, не доживёт до конца выпуска, будущий Медик Синих предпочтёт умолчать при устройстве на работу в МаннКо. В конце концов, ему пришлось преодолеть многое, чтобы стать тем, кто он есть на самом деле. Да, зияющую пустоту в сердце от потери важного человека ничем более не заполнить, но ведь должен же быть смысл жизни ещё в чём-то? Медицина стала для него столь увлекательным занятием, что он с головой ушёл в неё. Даже в процессе ухитрился избавиться от астмы, мучившей его всё детство. Были, конечно, другие увлечения, но к ним он пришёл далеко не сразу и предпочитал умалчивать о том, куда он мог раз в месяц поехать, не сказав никому ни о цели своего визита, ни о том, чем он собирался заняться.

***

      Пришлось отвлечься от созерцания зеркала. Почему-то в отражении Медику показалось, что пациент едва шевельнул пальцами. Пришлось обернуться назад, к операционному столу, чтобы убедиться в этом. Нет, возможно, это его воображение решило разыграться напоследок. Поджигатель лежал неподвижно, освещаемый голубоватым лучом лечебной пушки. И вообще, нечего его тут держать. Что Бертольд мог сделать, он сотворил, а на всё прочее - воля высших сил.       Поправляет волосы, одергивает медицинский халат, придаёт своему лицу скучающее выражение. От былых эмоций не должно остаться и следа. Это может повлечь за собой последствия.       Тянется рукой к рычагу пушки, нажимает пару кнопок, постепенно снижая на нет мощность чудо-агрегата. - Герр... Герр Поджигатель, время просыпаться, - вдох-выдох. Голос едва предательски не сорвался, стоило только ему коснуться обнажённого плеча юноши.       Поджигатель кривит губы, слабо дёргает рукой, другой тянется к собственному лицу, пытаясь прикрыть глаза от яркого света ламп на потолке. - Операция завершена, всё прошло хорошо, - Медик отошёл от стола на три шага назад, давая Поджигателю самостоятельно подняться с места. Вообще-то, так делать не полагалось, но они же наёмники. Они должны быть крепкими, просто обязаны. - Чёрт, - трёт рукой горло, после чего перемещает на грудь. Под ладонью чётко ощущается ритм биения сердца, в которое недавно вставили убер-имплант.       Осознание, с кем в одном помещении находится Терри, пришло к нему спустя минуту. Больших усилий стоило удержаться на месте и не рухнуть со стола на пол, чтобы потом сорваться и убежать подальше. Что ни говори, а крепко вбитый в голову иррациональный страх перед людьми немецкой национальности убрать непросто. - Имплант устанавливается для всех наёмников без исключения. Операция прошла успешно, - никаких эмоций в собственном голосе. Он доктор, перед ним пациент, их не должно ничего связывать. Не должно.       Поджигатель осмотрелся вокруг, всё ещё не доверяя доктору. Осматривает кабинет взглядом испуганного щенка, будто ожидая подвоха извне. Почему-то сразу подумалось о Джейке. Интересно, он тоже проходил подобную процедуру? Кажется, этот... мужчина говорил, что для всех без исключения. Это значит, что... Надо будет найти Джейка и подробнее его расспросить об этом.       "Надеюсь, с ним всё в порядке."       Доктор стоял неподалеку, но молчал. Просто следил, как Поджигатель пытается втиснуться в резиновый костюм. Отрадно было видеть, что такого молодого юношу закинули к ним сюда, но с другой стороны, на всё воля судьбы. По большей части, Медик Синих не был согласен с её решениями и капризами, но если эта "тётка" решила повернуть всё так, то пусть и будет. Жалко, что ли? - Можете идти, - Бертольд повернулся спиной к Терри, не удостоив последнего взглядом на прощание. Поджигатель схватил со стола противогаз и резво выскочил за двери лазарета. Подальше от этого треклятого немца. Как же сильны порой бывают страхи.       Медик запер на ключ дверь лазарета, чтобы сегодня никто его не беспокоил и удалился в собственную комнату. Скинув на стул медицинский халат, он закатывает рукава рубашки. Подходит к большому платяному шкафу напротив одноместной кровати и, сняв с шеи цепочку с маленьким ключиком, открывает шкаф этим самым ключиком. Внутри находятся личные вещи доктора, одежда, пара запасных деталей для Крицкрига и небольшая стопка книг, написанных на другом языке. Пошарившись в глубине шкафа, Бертольд достает на свет странный канделябр, который в рассмотрении вблизи оказывается менорой, специальным ритуальным подсвечником, который используется в иудаизме. Прошлые установленные свечи уже наполовину сгорели, но этих должно хватить хотя бы на час.       Менора устанавливается на прикроватную тумбочку и Бертольд поочередно зажигает каждую свечку, беззвучно произнося нужные слова. Делает это машинально, поджигает фитильки, используя только одну спичку и даже почти не морщится от боли, когда оная догорает в его пальцах, обжигая кожу на них.       Свечи - единственный сейчас источник света в комнате, но Бертольду большего и не надо. Он садится на кровать и смотрит на пламя, на тонкую струю дыма, тянущуюся спиралью вверх к потолку. В такие моменты он доставал одну из своих книг на другом языке и углублялся в чтение, открывая для себя новые грани непознанного, но сейчас он понимал - ответ на мучивший его много лет вопрос не даст ни одна книга. Оставалось только покориться судьбе, и верить в то, что человек, которого он встретил, так же будет предназначен для него.       Рано или поздно...