Дом в лунных пятнах

      До административного крыла Билл добрался незамеченным. Словно крыса, что вышла в потемках на поиски еды.       Да они и были оголодавшим выводком. Ни дать ни взять зверье, готовое кулачиться, едва ночью кто-нибудь втихую станет грызть сладости из заначки, — ну или готовое сожрать друг друга, если с добычей не повезет. Билл прятался хорошо. Даже самые жалкие создания способны разжиться секретами.       Один он выменял у Стэна. Стэнли Урис — абсолютно безумный и, возможно, единственный из их компании кому здесь место — запросил за нож, что держал под трубами в туалете, весь его запас жвачек, батончик «Zagnut» и две пачки «Boston Baked Beans». Дорого, но подарки Греевы. Пускай платит.       Билл тешил себя мыслью, что секретов у него поболе других. Словно они делали его особенным. Кому-то нужным — немного важнее, немного лучше остальных голоднехоньких оборванцев, что в своих кроватях переваривают пропущенный обед — по вторникам они лишь завтракали и получали сладкий чай с хлебом на ужин. Немного свободнее.       А еще никто из них не бывал здесь.       Плитка на здешних стенах чудилась чешуей монстра — треснутая, со сколами, но стены за ней крепкие. Сколько ни бейся, сколько ни бей — без толку, пока не доберешься до отравленного сердца. Будто герой древности, что должен сразить чудовище своим мечом.       Только его враг — не благородный дракон. Он — гниль, что съедает детей по пути из школы. Закусывает прошитыми носками ботинок, он глотает очереди за пайком и потчует гостей ужином, что украл у местных мальчишек. Вот и герой ему подстать — воспевайте, освистывайте. Кому как, в общем, нравится.       Билл завернул за угол, тая дыхание. Свет еще не включили, и он ждал пока голоса-шаги загудят — похохочут, пожалуются, попрощаются — Мэгги, до завтра! до завтра, лунный дом — и стихнут.       Если его заметят, несдобровать. Сердце колотилось в груди, будто душа готова вырваться сквозь решетку и улететь прочь — глядеть на мир с ветви сикоморы, нагонять страху на ребятню и водить дружбу с пугалом на заброшенной ферме. Прознают о нем лишь полевки, птицы да черные кошки.       все, что от тебя останется       Посмотрим.       О нем напишут в газетах — героем, правда, не назовут. Если его приговорят к смертной казни, пускай накинут петлю на шею. Это будет старомодная, ладная смерть — как добротно сшитый костюм или крепко сколоченный, пахнущий свежей древесиной, сосновый гроб. Как стрела, что отравлена желчью лернейской гидры, — для плачущей Деяниры.       Она никогда не узнает всего. Ведь сердце Грея Билл заберет с собой.

***

      В общей комнате было душновато, будто перевариваешься в затхлом, выкрашенном в бледно-зеленый, чреве — воздух прокис от дыхания и нестиранной одежды.       Они с Эдди и Стэном заняли очередь у окна. Билл ковырял краску ногтем, Стэн покачивался на решетке, ну а Эдди, как водится, ник к стене. В комнате столпилось человек пятьдесят, будто песчинки пылевой бури, и дыхание Эдди — тяжелое, с присвистом — Билл различал даже сквозь разговоры.       Их вывели на проверку и стрижку. В соседнем крыле развелись вши — все утро Билл наблюдал из окна, как в прачечную тащат матрасы, простыни и одеяла. Избавиться от рисунков он не успел — только перепрятать из-под матраса в вентиляцию, — так что день провел на иголках. Грей не обрадуется. Если найдут, ему донесут медсестры.       Билл почесал за ухом.       — Ну все, mon ami, — прокомментировал Стэн. — Вошки забирают лучших из нас.       — Я з-задумался, — буркнул Билл.       Эдди со вздохом опустил голову, спрятав лицо в колени. В очереди кто-то завыл — паренек с рыжими волосами и голубыми глазищами, — но умолк, когда на него прикрикнули. Билл оглядел кучку столпившихся отбросов и тоже вздохнул.       — Билл, — позвал Эдди. — Проверь меня еще раз. Проверишь?       Стэн фыркнул.       — Надо же, какие оки брезгливые.       — Не н-начинайте, — попросил Билл.       Действовало лишь изредка. В его словах мешалось заикание, будто примеси — в драгоценном металле, да и Стэн с Эдди слишком измаялись ждать, чтобы не развлечь себя перебранкой.       — Када тебя покусают вши, иначе запоешь, — пробормотал Эдди.       — Ну покусают и покусают, — ответил Стэн. — У меня и poux du pubis были. Ничего. Жив еще.       — Это че?       Билл усмехнулся. Он знал. Обычно пацаны привирали о таком — ни одного целомудренного тут не найдешь, — вот Билл и сомневался, верить ли Стэну.       Хотя Стэн был карни. С кудрявыми волосами, вороватым видом, ловкой речью, что лилась, как Американ-Ривер по весне, и голосом зазывалы, какого не услыхать по радио. Стэн говорил, что он слишком еврей, чтобы играть джаз, и Билл, по правде говоря, в этом не разбирался, но кивал — голос, мол, не джазовый. Просто красивый.       — Билл, — напомнил Эдди.       Он оперся подбородком о колени. Билл коснулся его волос — темных, густых, но мягких, как мех на морде дикого животного. Перебирал прядь за прядью, прочесывая ногтями — скреб у корней, будто проверяя, не откликнется ли Эдди мурашками.       В лечебных ваннах он порой грезил о поцелуях с Эдди. Отвел бы в его укромное место — невинно прижаться губами и потискаться. Эдди отплевывался бы, стал бы вытирать зубы рубахой, будто глотнул пригоршню оклахомского песка, но грезить-то можно. Мечты не в силах отнять даже такие дома, как этот, — мечты принадлежат лишь тебе.       Только реальность — реальностью. У Эдди сальные волосы, изо рта пахнет фасолевым супом с обеда и губы у него мокрые — в отсыревшей слюне, оттого что покусывает их.       От Грея тогда пахло одеколоном. И губы у него совсем другие.       Такими губами, как у него, можно убедить дочь священника приподнять юбку. Для мужчины иметь такой рот — грех, право слово. Ну или хотя бы преступление, за которое полагается сидеть в тюрьме.       Вот и о поцелуях с Эдди мечталось со скуки. Тем более Эдди не из таких.       Впрочем, какая разница из каких он? Эдди боялся всего на свете — он утратил семью в песчаной буре и приехал в Калифорнию, спрятавшись в чьем-то фургоне и дрожа там, словно кролик. Вряд ли у него когда-нибудь будут девчонки.       — Чисто, — сказал Билл, пригладив волосы.       — Пасиба, — пробубнил Эдди и вновь сел под стену.       Они сдвинулись на пару человек. Стэн спрыгнул с окна и врезался спиной в рыжего парня — как и любой опытный заводила, нарочно, само собой. Тот взвыл, и его клич подхватила стайка мнущихся ребят, будто ночами перекликаются в горах койоты. Правда мятежничали они недолго. Мадам Рэдфорт, женщина крепкая, словно кожевник, влепила ему ладонью по спине — Билл услышал, как клацнули зубы, — и койоты разом притихли.       — Скрипящее колесо смазывают первым, — усмехнулся Стэн.       — Бесят твои поговорки, — пробормотал Эдди.       — Ну и что ты сделаешь? Дашь мне сдачи, mon petit?       — А если и дам, че?       Билл вздохнул вновь — эту болтовню он терпел по десять раз на день. Скука сводит людей с ума — разум болеет, если ничем не занят.       Отец однажды сказал ему это, пока они шли мимо лачуги на Шедоу-Ран-роуд — там всегда тянуло кислым от перегонки, стены сочились руганью, и родители стращали детей, чтобы не шастали поблизости — мало ли что.       С ребятами они прятались в роще по иную сторону дороги и глядели — мало ли что что? — как хозяин дома напивается и устраивает драки с приятелями-пьянчужками. Если замечал их, заходился криками. Обещал, что сейчас вынесет ружье и ка-а-ак. Мальчишки разбегались, хохоча и пересмешничая, наводили ветви-ружья друг на друга — пиф-паф, Билли — ну все, теперь ты не жилец. И он, подстреленный, покатывался в пыли и хватался за грудь, причитая о том, как будет горевать его матушка.       Папа сказал, крепко держа его за руку — ему было лет шесть, не больше, — что если он найдет дело по душе и поймет, на что откликается его сердце, не заскучает никогда.       Билл пропустил пальцы сквозь решетку и подтянулся к окну, будто сквозь стекло можно вдохнуть зимний вечер с бледно-голубого неба.       Сердце ныло.       По гравийной дорожке от главного входа шел Грей. Он держал шляпу в одной руке и сам держался так, словно мог войти в Капитолий и обратиться с предложением прямиком к Рузвельту — его бы непременно послушали.       На широкой пустынной площадке стоял «Паккард» — ни других машин, ни деревьев, лишь бесплодная земля, словно власти боялись, что заразу с их окон сдует ветром в город. Далеко за коваными воротами и шоссе расстилалась городская застройка. Стекала в Американ-Ривер, а после — в Сакраменто, которая неслась в Тихий океан к черепахам и рыбам.       Сегодня Грея встречали. Из автомобиля вышел водитель и кивнул ему.       — Смотри-ка, Билл. — Стэн прицепился рядом. — Леди и джентльмены. Биллов amoureux.       — Сам понял, что сказал? — буркнул Эдди.       Билл пропалил Стэна взглядом — а тому ничего и не сделалось. Если бы взгляды можно было почувствовать, Грей обернулся бы. Если бы взглядами можно было передать послание, хоть крохотное, Грей обязательно поднял бы голову и поглядел на него. Если бы взглядами можно было приворожить.       Дверь «Паккарда» раскрылась, и вслед за водителем из машины вышли двое ребят. Оба в жилетках и белых рубашках. Младший пацан бежал, спотыкаясь — силясь перегнать брата, которому едва доставал до плеча. Старший мальчишка сделал вид, что слишком серьезен для игр, а потом в десяти футах от цели рванул, подняв пыль из-под подошв, — первым в объятия к отцу.       Грей приобнял старшего сына — похлопал по спине, наверняка пожурив за манеры, — и потрепал мальца. Мальчик выпросил шляпу и, нахлобучив на голову, будто аппарат для исследований морских глубин, стал носиться по двору, придерживая поля на поворотах.       Билл втянул воздух носом и — сквозь запах пота и несвежего дыхания, полнившего комнату, — Билл готов был поклясться честным именем матери — ощутил аромат одеколона, нагретый от тела теплом.       У этих мальчиков не было ни вшей, ни грязных простыней. Наверное, они даже не знали, что такое вши и грязный матрас. Лишь когда станут старше, за бокалом бренди и сигарой Грей расскажет им жуткие случаи из практики — усмехнется, понизив голос, — как говорят о подвигах, после которых выводят poux du pubis.       Под волосами вновь зачесалось.       Билл крепче сжал шелушащиеся краской клети, когда Грей жестом подозвал к себе младшего сына и повел детей к автомобилю. Словно мессия, которого слушали, заблудшие посреди пустынной земли. Ему внимали и мама, и мистер Браун, восхищаясь его работой — сколько смелости нужно, чтобы каждый день окунать руки в безумие. Немыслимо благородный поступок, мистер Грей.       Грей улыбался им — обласканный закатным солнцем на веранде — и отвечал, что вот такой вот он человек, иначе просто не может.       Эдди приподнялся выглянуть в окно. Посмотрев пару секунд, вновь сник.       — Ну када там? У меня кишка кишке бьет по башке, — пожаловался он. — Как думаете, что сегодня на ужин у Бетти Дейвис?       — Почему у Бетти Дейвис? — поинтересовался Стэн.       — Мама г-рила, у голливудских актрис много деньжат, — пожал плечами Эдди. — Хотела, чтоб я стал актером.       Стэн хихикнул и взял его за подбородок.       — А хороша мордаха.       Эдди ударил его по руке и отвернулся к Биллу.       — Ну или вот у них. Как думаешь, у Грея на ужин че?       — Ох, Эдди, Эдди, — помотал головой Стэн. — Хочешь, я тебе расскажу?       — Ты знаешь? — фыркнул Билл.       Стэн склонил голову набок и, словно мим, надел воздушную шляпу.       — Я служил у одной дамы — француженки. Она принимала таких визави, что вам и не снилось. В жизни не поверите.       — Не п-поверим, — пообещал Билл.       — Да, — подхватил Эдди. — Но ты все едино г-ри.       К недоверию бродяжническая жизнь приучает — Стэн лишь улыбнулся и стал напротив них. Билл краем глаза глядел, как Грей говорит с шофером, закрыв двери для своих ребят.       — Когда они придут домой, — начал Стэн, — прислуга зажжет лампы и свечи по всему дому. Стол украсят салфетками и свежими лилиями — знаете, такие еще в каплях росы. А к столу подадут куриную запеканку si magnifique — мягкую, прям во рту тает — муа, — он причмокнул губами. — Ее приготовят с поджаренным картофелем и расплавленным сыром. К ней на гарнир будет вареная капуста — горячая, но хрустящая — в сливочном соусе с арабскими специями.       — Фу, — Эдди поморщил нос. — Вареная капуста? Богачи едят такое?       — Конечно, — кивнул Стэн. — Еще как едят. А после основной части трапезы прислуга нальет Грею виски. Пить он будет из хрустального бокала и смотреть, как пламя свечи преломляется на гранях.       Билл сомкнул веки. Он увидел и лучи на полированном дереве, и цветочные рисунки на тарелках. Пальцами ног ощупал ворс ковра, умащивая локти на мягких подлокотниках, — он почти расслышал смех, почти распробовал аромат в воздухе — вот только…       Только Билл не знал, как пахнут лилии.       — Вот бы картошки сейчас, — всхлипнул Эдди. — Без поплавленного сыра.       — Ты не дослушал, — добавил Стэн. — Потом прислуга подаст им фондю в котелке. Для maîtresse заварят турецкий кофе и намажут кисловатый le cotignac на тонкий ломтик поджаренного пшеничного хлеба, а детям принесут горячее молоко и тарелку восхитительного фаджа.       Эдди тихонько замычал. Билл приложил ладонь к животу и глотнул слюну с привкусом обеденной фасоли.       Ребята из очереди рыкнули на них — приятель рыжего пообещал скормить Стэну его же носки, если он не заткнется. Ястребом зашипела медсестра, приказав стать ровно и не трогать окна. Билл отпустил решетки.       На его ладонях лепестками фруктовых деревьев белела краска. В линии въелась грязь, словно он провозился на улице целый день.       Лишь запачкал бы ковер в доме Грея и излапал бы столовые приборы.       — Мне интересно, откуда у него средства, — хмыкнул Стэн. — Зуб даю, сейчас даже врачи не зарабатывают на «Паккард».       — А что такое фондю? — прошептал Эдди.       — Пускай Билл напросится к Грею на визит и расскажет. Билл, харе секретничать. Чего он вошкается с тобой?       Автомобиль выехал через ворота и направился по улице — к Американ-Ривер, новехоньким трехэтажным домам в центре и к миссис Грей, которая соскучилась по детям и мужу. Билл вытер ладони о брюки и отвернулся.       — Да я б-был у него сто раз, — солгал он. — Не твое дело.       Не все же брехать Стэну.

***

      Мама постукивала каблуком по ножке стола. Руки сложила на коленях, сцепив пальцы — от напряжения побелели костяшки, и молча следила за тем, как автомобиль подъезжает к дому.       Билл усмехнулся. За «Паккардом» гналась толпа малышни — соседские дети пинались локтями и отплевывались от пыли, что летела с колес. В Пласервилле любой автомобиль — бесплатная киношка, но ради такой машины можно и замараться сильнее прежнего. Мама вздохнула:       — Что он о нас подумает? Когда твой отец купил этот дом, у нас были другие соседи, — она понизила голос: — И в церкви я этих детей не видела.       Папа сказал бы, что они — и такие, как они — всегда были рядом, просто мама — и такие, как она — раньше с ними не сталкивалась. Нет, мол, больших уравнителей, чем голод, смерть и фондовая биржа.       Хотя и последнее не совсем верно. Даже черный вторник избирателен. Мама вот нарядилась во все новое, надела золотую подвеску, серьги — в городе не носила, еще с уха сорвали бы. Волны прически искрили темным сапфиром. Закралась мыслишка, что это для гостя — пускай он женат и притом моложе нее, — но так она наряжалась с тех пор, как ее стали привозить с работы, а дома у них вместо жидехонького томатного супа появилось свежее мясо.       Туфли цокнули последний раз, едва затих двигатель «Паккарда». Грей вышел из авто, все равно что свифтовский Лемюэль, и помахал детворе — ребята отпрянули от автомобиля, метнувшись прочь по холму, словно их не поприветствовали, а отчитали. Внимания он не обратил, как Марлен Дитрих не обратила бы внимания на поклонников, что рухнули к ее ногам, лишившись чувств. Грей двинулся к дому, сняв шляпу и позволив солнцу лить золото на его волосы.       — Простите за шум, — сказала Шерон. — Обычно у нас тихо.       — Все в порядке. Они неугомонные, да? Напоминают моих парней.       Грей взял ее за руку и поцеловал тыльную сторону ладони. Она ответила сдержанным кивком — румянец щек легко списать на солнечные лучи.       — Вы замечательно выглядите, — улыбнулся Грей.       — Благодарю.       — Сегодня отличная погода, чтобы полюбоваться закатом на веранде?       — О, чудесная. Прошу, проходите.       Билл заметил, что таит вдох — едва рот не раскрыл, как ребенок в лавчонке со сладостями, — когда Грей протянул ему руку для рукопожатия.       Ладонь у него теплая, большая и крепкая — Биллова исчезла в его руке. Совсем не как с одноклассниками мять грабли, когда скрепляешь пакт липкими от пота и грязи ладошками, еще плюнув в придачу. И улыбка у Грея теплая, как солнечный свет, — не обзавидоваться бы ветру, что гладит его скулы и целует, оставаясь невидимкой.       Грей сжал его ладонь напоследок — как отцовские друзья делали, когда он был мелким, приговаривая, что вырастет славным парнем, — и протянул шляпу.       — Рад тебя видеть, Уильям. Припрячь куда-нибудь.       Припрятал бы что-угодно, любую вещь и любую тайну, стоит ему попросить, — не растерял бы, как дар речи. Билл схватил обеими руками поля и повернулся, чтобы найти себе место на скамье. На миг — пока мама и Грей не видят — он поднес шляпу к лицу и сделал один вдох.       Лишь один.       Он уловил аромат шампуня и парфюма, но за ними различил запах тела — какой остается после сна на подушке и какой оставляет на коже весенний вечер.       Мама с Греем сели за стол. Грей пригладил пиджак и сдул лепесток яблочного цвета с рукава. У холма по зеленой траве стелился шлейф, словно сброшенное одеяние. Ночами там резвились кролики, и Билл сбегал к ним, когда Луна над головой серебрится, как счастливый пенни, — ухватить бы в карман и загадать желание. Узнать, каково это, когда с тебя — будто ветром с яблони — снимают одежду, уложив спиной на мягкие травы.       Не зря мама — да и не только она — считала, что у него не все ладно с головой.       Билл пристроил шляпу на коленях и глянул на свои руки — вроде бы чистые, только под ногтями чутка земли. Шляпа потянула бы долларов на десять, а столько и в жестянке под охраной гаргульи не наберется. Вещь из тех, что мама запрещала трогать, — замажешь ведь.       И Грей тоже из таких вещей? Сильно ли осквернит его взглядом? Мыслями перед сном? А прикосновением осквернит?       Ну тут смотря чего касаться, пожалуй.       — Я заварила чай, но пирог еще остывает, — сказала мама. — Подождете?       — Конечно. Расскажите пока, как ваши дела в конторе.       — О, хорошо. Мистер Браун пообещал нанять мне помощницу.       — Я рад это слышать, — ответил Грей. — В такие времена, как сейчас, важно не оставлять друг друга, верно?       Порыв ветра тронул их волосы — мамины вытащил из прически, челку Грея взъерошил. Биллу он сквозь прищур почудился школьником в отцовском костюме. Словно еще не забыл, как запускать колесо вниз по улице и бежать прочь, если оно летит в чей-то двор.       Ладони Грей держал на коленях. На крупных бедрах натянулись брюки. Билл разок-два бросал взгляды в сторону мальчишек, когда они с пацанами бегали на реку — повозиться в грязи, камнях и песке, надеясь отыскать золотой самородок. С ними однажды пошел заезжий малец с кривой спиной, который полез в воду в шортах, и его подначивали — че мы там не видели, а, самой маленькой пипирки в Калифорнии? Это она распугала все золото?       Грея бы так не дразнили. Че-то Билл там не видел.       — Как ваши мальчики? — поинтересовалась мама.       — В порядке. Благодарю, что спросили.       — Они учатся дома?       — Пока да, — ответил Грей. — Мэделин немного консервативна. Но я хотел бы отправить Генри в школу. Да и Натана, когда придет время.       — Вы… — она смутилась. — Не хочу давать непрошенных советов.       — Нет-нет, пожалуйста.       — Не отпускайте их одних. Сейчас на улицах неспокойно.       — Конечно, — Грей кивнул.       — Вы ими, наверное, очень гордитесь.       Мама поморгала, коснувшись глаз платком. И когда Грей наклонил голову для шепота — у вас все в порядке, мэм? — она заулыбалась вновь.       Он был учтивым, а Биллу все учтивые люди напоминали мелких клерков, что лебезят перед боссом в материной конторе, но у Грея получалось иначе. Учтивость Грея была благодеянием — он мог от нее отказаться по щелчку пальцев и малейшей прихоти, а вот мелкие клерки — нет.       Мама встала, поправив платье.       — Я совсем забыла про пирог, — она поднесла пальцы к виску. — Вылетело из головы. Вдруг он уже холодный.       — Пирог нас дождется, — уверил ее Грей.       — Посидите минуту?       — С удовольствием. Не торопитесь.       — Спасибо вам, — сказала она в дверях. — Правда. Спасибо.       — Не переживайте. Мы побеседуем с Уильямом.       Сердце затрепетало, словно рыбеха на крючке, — сердцу приятно, как имя Уильям родилось у Грея на языке и обжилось на губах.       Грей повернулся к нему, когда мама вошла в дом. Руки, что поглаживали мягковатый фетр шляпы, замерли, точно грабитель, арестованный на месте преступления. К лицу прилила кровь — теперь самому на солнечные лучи остается грешить. Не признаться же, что от пристального взгляда сосет под ложечкой.       Билл поерзал, садясь удобнее.       — Как твои дела?       — В п-п-порядке, — выдавил он.       — Ты учишься?       — Пыт-таюсь.       — Все еще убегаешь из дома по ночам?       Лгать незачем — мама наверняка все рассказала Брауну, а тот передал Грею. Что Билл понял из прошлых встреч, Грей был врачом — приятелем маминого начальника. Но врачом психиатрических недугов. Мама все искала способ излечить странную болезнь, что заразила голову ее сына, точно хворь зерновых — поле кукурузы.       То есть, если сказать правду, Грей вновь в гости придет?       — Иногда, — ответил Билл.       — Видел что-то интересное?       — Т-только кроликов.       — А что насчет монстров?       Грей оперся о подлокотник и подался к нему. Он не подделывал снисходительную улыбку, не насмехался, Грей его слушал, несмотря на заикание, — полицейские и другие горожане давно перестали, клича то Заикой-Биллом, то тронутым Билли, — Билл не тешил себя мыслью, что Грей ему верит. Но его тешило Греево внимание.       Он помотал головой.       — Как думаешь, они еще здесь? — спросил Грей.       Билл пожал плечами.       — Ты не боишься?       — Нет.       — Ты очень смелый юноша.       — Мама го-говорит, что я пр-росто д-дурак.       Что он взбалмошный и полоумный — говорила, колотя его костяшками по спине и обнимая, дождавшись ночью на веранде.       Что будет, если ты тоже пропадешь? Что у меня тогда останется?       Но Билл верил, что однажды, отправившись на одну из прогулок, различит пару желтых глаз под звездами, и тогда он будет готов либо спасти ее младшего сына, либо за него отомстить. Если шериф отказывался искать Джорджи после года затишья, пускай. После смерти отца он — Билл — остался в доме старшим мужчиной — тронутым, Заикой Билли, да кем угодно — отвечать за брата ему.       Грей улыбнулся, хотя улыбка была невеселая.       — Нет, Билл. Ты не глупый. Ты своенравный.       — Это х-хорошо или плохо?       — Я думаю, что замечательно. Мы с тобой в этом похожи.       — Вы тоже сбегали из д-дома?       Глаза Грей сощурил, словно мальчишка, который точно знает, что перещеголяет всех в игре и попадет в яблочко, но головой покачал неопределенно. Билл тоже наклонился, и между ними осталось не больше фута весеннего, наэлектризованного грядущей грозой и переполненного цветением, воздуха. Скамья вдавливалась в костлявую задницу — сидел Билл на самом краю. Можно протянуть руку и ощупать лицо, волосы, колени, словно слепой.       Если бы, если бы было можно.       — Твоя мама попросила, чтобы я взглянул на твои рисунки, — сказал Грей. — Покажешь?       — Они не з-закончены.       — Ничего, — он улыбнулся. — Я хочу посмотреть.       — Т-только б-б-без нее.       — Идет. Глянем вместе, после того как попробуем пирог?       — Ладно.       — Пустишь меня к себе?       Билл потер пальцы — как бы пот не оставил следов на шляпе.       Остаться вдвоем с Греем? Пустишь меня к себе — за закрытую дверь? В сердце? Под рубашку? Под кожу? В…       Где он еще не бывал?       Если глядеть на него телячьими глазами, даже в комнату не зайдет. Грею наверняка по душе уверенные в себе, умные — своенравные.       Билл криво улыбнулся.       — Конечно, — ответил он.

***

      На горизонте собирался вечер. Билл шлепал по дороге меж одичалых — он называл их бродячими, как оставшихся без хозяина собак и кошек, — виноградников в сторону заходящего солнца.       Тихонько, словно на пробу, заводили трещотку цикады. Ботинки похлопывали друг о друга подошвами — Били снял их, чтобы не испортить и намотал шнурки на руку. Остывающий грунт ласкал стопы, исколотые подлеском около реки, хотя облегчение приносил горьковатое. Как кино на последнюю мелочь из карманов.       Отец любил прогуливаться здесь. После службы на флоте, подкопив, он организовал бухгалтерскую контору, но всю жизнь мечтал о собственной земле. Говаривал, что заработает денег и арендует пару акров за городом, а со временем откроет свою винодельню. Будет вставать с рассветом, когда ряды и ряды, и ряды винограда — сколько хватает глаз — наливаются косым солнцем и пьют из утренних туманов, чтобы бок о бок с остальными работниками хорошенько потрудиться до жары.       Его убили три года назад. Когда он ездил в Сакраменто по делам мистера Брауна, ограбили и застрелили в переулке. Но как бы они с Джорджи и матерью ни предавались горю (да и отчаянию, которым и без того болела вся страна), Билл отцом гордился — гордость эта не из тех, что растрачиваешь, хвастаясь перед друзьями, как вырезками стрипов про Бака Роджерса. Такую держишь при себе в самом надежном месте. Раз отца застрелили, значит, он пытался дать отпор и постоять за себя — даже ценой собственной жизни.       Тем утром, когда он отправился в Сакраменто, позволив им с Джорджем проводить его до остановки (в надежде выклянчить деньги на мороженое в одной из лавчонок по пути, и отец об их намерениях знал, поэтому обменивал пару лишних центов на рассказы о новых любимых книжках и учебе), виноградники еще жили. Потом кризис лавиной прокатился по Калифорнии, пускай снег здесь редкий гость. Виноградники продержались одно лето, а после их владелец и отцовский друг — Джерри Латимер — не смог выплачивать жалование работникам и пустил себе пулю в голову. Соседские мальчишки зашептались о его призраке, все ценное из дома вынесли кредиторы, а поле заросло сорной травой.       Когда в школе один мальчишка пустил слух, что призрак Латимера похитил Джорджи, Билл накинулся на трепача с кулаками. Гордо разглядывал сбитые костяшки, пока его отчитывала мама, хотя и глотал обиду, словно ему единственному до брата есть дело.       Джорджа перестали искать еще весной. Шериф заключил, что он гулял по отмелям, не справился с силой реки, и его подхватил водоворот — такое по весне случается около речных изгибов, где глубоко и полно коряг. Он послал телеграмму в полицию Фолсома и Сакраменто на случай, если тело ребенка отыщут вниз по течению.       Только Билл продолжал каждый день ходить от дома через поле Янгов к реке по перелеску и дальше до амбаров компании Брауна. Шериф велел ему бросить поиски, даже пригрозил, что посадит на пару ночей за решетку, чтоб поостыл, — однажды ночью им самим пришлось искать его. Но Билл сдаваться не собирался. Он слышал голос Джорджи, что зовет его из вечерних сумерек, и он знал, что может его спасти.       «От горя всякое чудится», — сказал тогда Браун, пообещав познакомить маму с одним врачом. Ну и пускай этот шарлатан посоветует маме успокоительные капли. Биллу не виделось и не слышалось — он знал, что Джордж рядом. Ждет, когда его найдут.       Мимо проехал фургон и поднял облако пыли. Билл нырнул к обочине, дернув рубашку, чтобы прикрыть лицо.       Лето здесь всегда засушливое, но в этом году люди слушали по радио новости о песчаных бурях в Техасе и побаивались, что одна из кар Господних вот-вот двинется на них. Народ сейчас пугливый.       Последний раз, когда они ездили в Сакраменто — в начале апреля, Билл видел безумного проповедника на углу улицы, и тот воскликнул, что Америку скоро ждет преисподняя. Джордж спросил, что это такое, ну Билл ему и объяснил. Дома малец прохныкал полчаса, прежде чем мама угостила его мармеладом, а ночью тихо молился, укрывшись с головой, чтобы Господь не позволил маме, брату и самому Джорджу попасть в ад. А потом еще тише попросил Бога проверить, не угодил ли туда папа по ошибке.       Материны тревоги усмиряли не сладости — само собой, нет, она же из племени взрослых. Подслащали их заверения мистера Брауна. После смерти Зака он взял ее секретаршей в городскую администрацию. Браун велел ей слушать «Беседы у камина» и убеждал, что Калифорния от бурь защищена.       Но жили они скромно. Мама зря деньги не тратила, и порой Билл обнаруживал, как она плачет, штопая юбку, — мороженое по субботам из рациона тоже исчезло, да и лавчонки закрылись. Мама говорила, что одной с двумя совсем юными сыновьями ей нужно быть готовой к любым трудностям.       Вряд ли она была готова к тому, что один из них исчезнет.       Пыль понемногу рассеивалась. Билл кашлянул и опустил рубашку, вытерев лицо рукавом. Он хотел было сойти с обочины, но заприметил гроздь винограда, что припрягалась за листвой.       Трава к августу посерела и заострилась, и ботинки в руках мешали, так что он укрыл их лопухом и двинулся вглубь зарослей. По пути нашел ветку, чтобы погонять пауков. У дороги виноград местная ребятня еще зеленым обобрала — голодный желудок даже призрака Латимера не страшится. Что ж, умнее станут, когда их родителям придется прошерстить домашние запасы «Парегорика» и «Кока-Колы». Но Билл увидел пару спелых гроздьев, чтобы насобирать в рубашку и принести матери.       Он обернулся. Лозы сомкнулись кисеей, и над ними взошла розоватая — будто бы прозрачная — Луна. Словно дневная облачность забыла кусочек пастилы для ночных гуляк.       Луна наверняка знала, где заканчиваются пыльные бури. Видела, как среди горных вершин в речке поблескивает золото, до которого глупой ребятне не добраться, и любовалась своими изображениями в кино. Наверное, она знала, где сейчас Джорджи. И даже не напутал ли чего Господь и не отправил ли их отца куда не следует.       Дорога — около которой под лопушком ждали ботинки — погрузилась в тени. Мошкара разлеталась в сгущенном от пыли и сладковатых запахов воздухе — все ноги в ее укусах. За виноградной лозой Билл не видел холмов, но солнце наверняка лизнуло их, как конфетку, и двинулось прочь, чтобы на другом конце океана стать хиномару.       Глупо размышлять об иных странах, когда самому не побывать дальше Сакраменто, да?       Мама потрепала бы по голове, но ничего бы не ответила — ей важно, чтобы они — теперь только он и она, если это еще считается, — не голодали и были одеты. Остальное — праздные грезы.       Хотя отец сказал бы, что это не глупости. Мечты — самое разумное и человечное, что у нас есть, и никому нельзя их отдавать. Нет ничего печальнее человека без мечтаний, даже если те совсем крошечные.       Билл повернулся и сделал еще шаг — теперь лишь стать на носочки, и можно дотянуться до самых сочных гроздьев. Он выбросил ветку и завернул край рубахи, чтобы складывать виноград. Поднял руку, но замер — слишком уж темно и неуютно сделалось. Под лозы пробрался шелестом прохладный ветер.       Он фыркнул. Удумал — холодка да тени бояться — и сорвал пару виноградных веток. Обратно к дороге он шел быстро, но не припустил бегом. У лопуха остановился стряхнуть паутину и вытереть от пыли темно-лиловые, цвета синяка, ягоды.       Одну Билл закинул в рот и тут же выплюнул — прокисшая гадость попалась. От другой скривился — как бы самому желудочный эликсир из аптечки не таскать, — но проглотил, покатывая по небу терпкую шкурку. Когда сжевал третью, по спине прошла дрожь. Билл и сам не понял, от кислоты или от ветра, пока не прислушался — в винограднике что-то зашуршало.       Всколыхнулась листва. Звук повторился, и Билл скосил взгляд — в легенду о призраке он не верил, но мало ли что водится в одичавших — бродячих — местах.       Он увидел их лишь мельком. Миг, прежде чем они скрылись, а он захлопал босыми пятками, чудом не забыв ботинки и растеряв по дороге виноград.       Там, где он только что стоял, светились огромные желтые глаза.