Дом в лунных пятнах

      Он пропустил Грея в комнату перед собой. Ладонь словно приклеилась к ручке — запереть или оставить открытой? Нечего тянуть кота за хвост — это же не примерка ботинок, чтобы плюсы и минусы сравнивать, а потом все равно тащиться за мамой в следующий магазин — вдруг там получше и подешевле.       Билл захлопнул дверь. Вышло громковато, точно сквозняку канитель надоела. Но Грей лишь спросил:       — Не хочешь, чтобы нас подслушивали?       — Я уже взрослый, чтобы са-амому х-ходить к врачу.       Грей улыбнулся. В груди разлилось тепло — к такому лучше не привыкать — расставаться с ним горестно. Оно для героев Фрэнка Капры — не красавчиков, но обаятельных — ну или для парней, что вместо школы пошли работать на лесопилки да винодельни, и для девушек, у которых те выпрашивают объятия вымасленными руками.       Без надобности здесь такой тщедушный обмерок, как ты. Проваливай и не морочь людям голову.       И все же до чего приятно — улыбкой раскрасить губы человека, которого хотел бы поцеловать.       — Я сохраню нашу беседу в тайне, — пообещал Грей.       — Я т-тоже сохраню.       Слова не успели осесть, как утренний туман росой, — он пожалел, что ляпнул это. Грей смущения не увидел — отвернулся от двери, чтобы поразглядывать комнату.       Он словно бился об углы тут, да и комната была ему мала, — пригнул голову, чтобы не удариться в дверном проеме. Им с Джорджем тоже в спальне места не хватало — склочничали за каждый дюйм, стоило кому-нибудь закинуть свое барахло на чужую половину. Хотя когда остались за закрытой дверью вдвоем с Греем, комната почудилась укромным уголком.       Грей поглядел на заправленную постель. Коснулся книжек Джорджи и вырезок с корабельными модельками. Билл лишь расчистил стол и сложил хлам на тумбочку, чтобы брату не пришлось беспокоиться об этом по возвращении. Все остальное — рекламные постеры, хвалебная заметка от школьной учительницы, которую мама пришпилила к обоям, и карточка Бейба Рута, который на самом деле Джорджин тезка, — все это осталось на месте.       В кровати спало воспоминание, и Билл говорил — да и ругался, бывало, — покамест лишь с ним.       Может, уберем, Билли? Ты живешь словно на кладбище.       Что, и фото папы из их с матерью спальни убрать?       — У моего старшего есть такой, — Грей указал на рекламу велосипеда.       — Сколько ему?       — На следующей неделе исполнится девять.       Совсем как — был бы — Джордж. Грею, выходит, около тридцати или немногим больше — может, он и вовсе материн ровесник. Вблизи легко разглядеть морщинки у глаз и уголков рта.       — Вы м-молодо выглядите, — сказал Билл.       — Спасибо, — усмехнулся Грей. — Когда так говорят, значит, для этого человека ты старик.       — Н-нет. Я п-просто хо-о…       Грей положил руку ему на плечо, и Билл не смог бы продолжить, даже если бы насобирал сил договорить до конца, — язык не слушался, по телу завозились мурашки — от таких коленки слабеют. Вдруг почувствовал каждую косточку и каждый изгиб плеча, словно те пронизаны теплом ладони, как радиацией под рентгенографом.       Никогда бы не подумал, что крупные руки могут быть такими красивыми — лучи пястных костей и голубоватые вены выступали под кожей.       Он просто хотел сделать комплимент.       — Я шучу, — Грей улыбнулся — улыбка сдержанная, зубов он не показывал, словно не растрачивал на что попало радости, — и добавил: — Тем более мне приятно. — Он кивнул в сторону второй кровати: — Любишь «Истории о призраках»?       — Б-больше лю-ублю «Грошовые т-тайны», — ответил Билл.       Покупал журналы, когда подворачивалась работа — собрать фрукты, перетаскать мусор — и когда наниматель не облапошит, бросив вместо монетки яблоко или пустяковую цацку. Сейчас дураков для дурной работы полно — не захочешь ты, другой всегда найдется. Вот Билл и дорожил историями, словно Шерон — шкатулкой с побрякушками. Аккуратно, как бы бумагу поменьше повредить, вешал на стену любимые кадры, защищал перед матерью, когда та качала головой — опять нацепил свою похабщину. Потом удивляемся, что страна гниет, как переспевшая тыква.       Грей убрал руку с его плеча — не может же он свои прикосновения раздаривать, ладонь и без того долго костлявого юношу, который ему никто, грела — и сложил руки в карманы.       — А в-вам что нравится? — поинтересовался Билл.       — Решишь, что я не только старый, но и скучный, — ответил Грей. — Я предпочитаю профессиональную литературу.       Ну конечно. Лучше бы ему язык прикусить — Грей не из тех, кто читает дурацкие книжонки. Он умный. Он учился в Кембридже и привез оттуда диплом врача и невесту с ослепительной улыбкой и солнечными волосами — Билл готов был поспорить, что волосы Мэделин каждое утро с самого детства расчесывает прислуга.       О другом полюбопытствовал бы, будь посмелее. Грей влюбился в нее без ума или это тоже вопрос удобства?       — Я зря сп-просил.       — Ну не скажи. И у меня есть грешки, — Грей прищурился, выдержав паузу. — Время от времени я могу позволить себе полистать «Черную маску».       — Правда? — Билл просиял.       — Правда, — он прижал палец к губам. — А ты обещал сохранить наш разговор в тайне, — и, убрав от своих губ, на миг коснулся его. — Так что молчок.       Билл поджал губы — прикосновение совсем-совсем короткое, но он слизнул его с губ, как, бывает, слизываешь сахар, проглотив последний кусочек пирога, — чтобы продлить сладость.       — Н-никогда бы не по-подумал, что в-взрослые… Мама го-говорит, что это чушь.       — Женщины, — усмехнулся он. — К слову, о них. Это те рисунки?       Грей подошел к столу. Сдвинул стопку бумаг, точно карточную колоду перед игрой — или для гадания на будущее. Словно Билл и без того не знал, что ему карты предскажут. Как пелось в той песне — счастливая звездочка в небесах, но сияет-то она не для меня.       Рисовал Билл неважно. Любил только придумывать истории про своих персонажей — приключения об иных странах и планетах — порой жестокие и опасные, но жизнь тоже жестокая и опасная. Почти всех приятелей он растерял, когда дурную славу о нем распустили городские сплетницы и родители запретили своим детям общаться с малахольным — да и больно нужны они, слишком важными для поисков золотишка у реки и ковбоев-индейцев сделались, — но в своих мыслях он мог вернуть к жизни отца и свидеться с братом, а значит, никогда не был одинок.       Или вот…       Билл оперся о край стола и, пока Грей разглядывал рисунки, разглядывал Грея. Он в самом деле отличался от своих — от горожан и обитателей особняков, — к концу весны он загорел, пускай дамы еще в апреле достали зонтики, чтобы спрятаться от солнца, его кожа делила один оттенок с кожей пласервиллского мальчишки.       Внимательные взгляды, касания пальцев Билловым рисункам льстили. И теперь чуть ниже груди и желудка потянуло. Грей не тот врач, что попросит снять рубашку и подышать — послушать сердцебиение, но он словно снимал с него кожу слой за слоем, пытаясь обнажить само сердце.       — Вы т-тоже считаете, что у меня бо-ольные выдумки? — спросил Билл.       — Напротив.       — Они не кажутся вам у-ужасными?       — Ты юнец, Билл, — усмехнулся Грей. — Имеешь право на воображение. Когда еще тебе им пользоваться?       — Вы скажете это м-маме?       — Если ты хочешь.       Билл кивнул.       Напротив. Какими бы жестокими ни были его истории, в них отцы всегда возвращались домой, братья — даже если исчезали — объявлялись к ужину, чтобы рассказать родным об удивительных приключениях, а матерям не приходилось якшаться с людьми, вроде Брауна.       О, Билл прекрасно знал, откуда у нее золотые подвески и серьги. Только ни за что бы не поверил, что она в этого человека влюбилась. Он совсем не походил на отца. Да и говорил о городе так, словно весь Пласервилл принадлежит ему — и Шерон с ее тронутым сынком тоже, — он почти не улыбался и, кажется, по-настоящему никогда ни о чем не мечтал.       Папа ведь был далеким, как Луна. Самым добрым человеком на свете — слишком добрым, как бросил за пару недель до ружья и пули — сидя на крыльце и пригубив избытком виски — мистер Латимер. У отца Билл перенял грезы — бережно хранил свое наследство, а у матери — влюбленность в небесные светила.       И сегодня одно из них засмотрелось на его комнатку, пролетая мимо с метеоритным дождем, и плутовато бросилось вниз познакомиться поближе. Иначе он не мог объяснить, как в его темной каморке и в его тоскующей душе с приходом Грея стало светлее.       — Я бы на-арисовал вас, если бы у-умел, — сказал Билл. — Вы не против?       — Пожалуйста, — ответил Грей. — Мне будет интересно взглянуть.       — Тогда я п-покажу, если получится.       — Договорились, — кивнул он. — А сейчас ты хотел бы показать мне что-то еще?       Грей положил рисунки обратно и склонил голову к нему — глядел он спокойно, хотя и внимательно, почти не моргая. Такие глаза — желто-зеленые, как августовские травы, и с острыми зрачками, которым под стать бы на свету сузиться до прорези, — могли вскрыть грудину без скальпеля. В горле пересохло, как после содовой со сладким вкусом — велели же не пить на жаре, — кровь вскипела, словно он Икар, что не слушал родительских наставлений. Греева рука оказалась в дюйме от его бедра — если он подвинется еще чуть-чуть.       Билл облизнул губы.       — Если вы никому не с-скажете, — произнес он. — Это… Ну, н-немного…       — Эротика? — догадался Грей.       Билл кивнул. Грей сделал шаг в сторону и повернулся к нему — колени едва не уперлись в его бедра.       — Что-то странное?       Вязко сглотнул и выглянул через плечо — за неплотно задернутыми занавесками синел вечер. И Билл оказался между ним и Греем.       Он кивнул вновь.       — Я не стану тебя осуждать. Я же доктор.       — Не сдадите маме?       Грей улыбнулся. Один уголок рта изогнул, и у левого глаза зажегся лихой луч морщинок. Билл готов был поставить коллекцию своих журналов и бейсбольную биту Джорджи сверху, что миссис Грей такой улыбки не видела.       — Это останется между нами, — ответил Грей и наклонился ближе: — Я сохраню твой секрет, если ты сохранишь мой.       — А какой в-ваш? — прошептал Билл.       — Сначала ты, Уильям.       Грей убрал ему челку со лба. Как кугуар, что мурлычет с котенком.       Он прикрыл веки — от Грея веяло теплом, словно от большого животного с густым мехом, и одеколоном — терпким, что виноградные ядрышки, когда раскусываешь их. И опасностью, и мурашками по спине — а вдруг блефует? А вдруг все-таки сдаст?       Билл сел на стол и, опершись ладонью, вывернулся, чтобы достать припрятанное сокровище — под школьным барахлом лежала жестяная банка из-под моторного масла, которую он пару лет назад выменял у одноклассника на апельсины — белая с красной горгульей.       Грей положил руки ему на колени.       — Чтобы не упал, — сказал он.       За жестянку Билл схватился и сжал ее с такой силой, будто собирался проткнуть ногтями. Чтобы не упал — сейчас он точно свалится — лететь будет до самой Преисподней, и уж на этот раз Господь не сделает ошибки. Прости-прощай, Джорджи. Прости меня, матушка, и жаль, что не свидимся больше, отец.       Он повернулся и уложил банку себе на ноги. Грей постукивал пальцами по его шортам — на безымянном золотилась печатка. Рисунком ощетинилось чудовище — не то дракон, не то гидра — может, подруга его горгульи. Словно страж, которого семья Грея приручила много поколений назад или перекупила лакомым кусочком у бывших владельцев.       Руки Грей не убрал, и дыхание сбилось — как бы под шортами не стало тесно-теснее. Он раскрыл крышку. В нос пробрался душок моторного масла — банку Билл вымыл, да кисловатый запах не вывести, и его рисунки, когда достал из-под тайника с деньгами, так же пахли.       Банка звонко стукнулась о стол. Закатный свет с амбарных крыш зрачки тронул — Билл прищурился — на лугу и среди кустарника до хлева мистера Клобушара лишь сумрачный вечер и никого.       Карточки дрожали в руках — вот-вот рассыплются. Бумагу он зря не тратил, но эти вырезал и оформил каждую. В детстве видел такие карты на столе у карнавальной девчонки, а когда мать схватила за руку и увела, воспоминание увязалось следом. Только у него на каждой карте вместо кубков и солнц были обнаженные мужчины. Когда один парень, когда вдвоем, а порой и трое на карту.       Грей взял верхнюю и повертел в руках. Пальцем прошелся по бумаге и тихо засычал, смазав край. Наверняка кожа пропиталась запахом машинного масла, и если бы руки коснулись его лица, Билл высунул бы язык, точно змееныш.       Разглядывал Грей молча — в лице хотя бы не поменялся и не отбросил от себя. Билл едва не выхватил — в-вы ничего не видели, вам помер-рещилось. Его же и арестовать могли, отправить куда-нибудь, где таких исправляют общественными работами или просто прячут с глаз долой. Самому все равно, только матери перед начальником и соседками краснеть — хотя мама и так догадывалась. Мечтала, наверное, чтобы Грей его вылечил — противосодомитным порошком или волшебной хейсовской микстурой.       Поздно пятиться.       — Прости, что подпортил один, — произнес наконец Грей. — Они красивые.       — Вам не противно?       — Ничуть.       — П-потому что вы в-врач?       — Да нет. Ты даже не представляешь, насколько это распространено, Уильям. Ты бы удивился.       — Вы не шу-утите?       Грей помотал головой с легкой улыбкой.       Распространено? Билл знал, что не один такой, — ну, само собой, слышал шепотки и смешки о подобном. Но Грей говорил не как врач, что не морщится при виде гноя или развороченной грудной клети. Он говорил так, словно это обыденность.       — Я х-хотел нарисов-в-вать, как… — Билл вдохнул. — Я з-знаю, как му-ужчина с мужчиной — м-мне ра-ассказывали, но я не пов-в… Пр-равда, что о-о-они…       Произнести так и не смог.       Грей отложил карточки на стол. Одну руку пустил меж его сомкнутых коленей и раздвинул ноги. Будто внутренности подобрались — живот — и ниже — напрягся, когда Грей схватил его под коленями и притянул к себе.       Билл задрал голову, распластав руки на столе и глядя Грею в глаза. Боясь опустить взгляд и что пятно по брюкам вот-вот расползется, словно у одиннадцатилетки на пижамных штанах.       — Правда, что они делают что? — спросил Грей.       — Пря-ам туда… — Билл мигнул вниз взглядом. — Своим…       — Случается.       Грей провел большим пальцем под штаниной. У колена, где собирались ссадины да шрамы, кожа почти что болью отозвалась. Билл вздрогнул, но Грей украл у него испуганный вдох — поцелуем в губы.       Поцелуй не как у Кларка Гейбла со всеми его красотками. Целоваться Билл не умел — ну кто же тренировки на собственном запястье считает? — лишь раскрыл рот, чтобы Грей проник в него языком. Проскользнул, обхватывая губу, и рот его на вкус, как сигарета, материна шарлотка и зубной порошок.       — Всякое случается, — пробормотал Грей.       И подтолкнул носом, чтобы запрокинул голову. Поцеловал под подбородком, коснулся губами шеи — забился-заколотил пульс. В голове и глазах потемнело, словно на финальной сцене в кино — Билл выгнулся — ближе-ближе, — лишь бы схватить последние кадры и прикосновения, будто лимон с сахаром на языке.       Грей отпустил его ноги — Билл цапнул взглядом раскрасневшийся мокрый рот — опалила мысль, что у самого теперь такой же. Колени, осмелев, пристроил на Греевых бедрах. Запястье обвила ладонь, и Грей поднес к своей груди его руку.       — Хочешь потрогать?       Потрогать… Ответа он боялся — боялся ответ не узнать. Будто перед прыжком с высоты в реку на спор, Билл кивнул.       Его руку Грей повел вниз и положил ладонь себе на брюки. Билл растопырил пальцы, не двигаясь, но через ткань чувствовал — огромный, черт бы его, будто змея. Не укусит заблудившегося среди речных заводей? Грей направил его, и он помял-потер пальцами вверх-вниз — это-то должно быть Грею приятно?       Биллу точно приврали. Когда он разглядывал себя нагишом, еще мог поверить. Но когда касался Грея, когда представлял — как он прямо туда — да никак он там не поместится. Сказочки-страшилки для доверчивых мальчишек, что даже в мыслях произнести слово не могут, — ох, материно и церковное воспитание.       — А вы когда-то…       — Было пару раз.       — А…       — Хватит на сегодня секретов, — тихо оборвал Грей.       Он закрыл глаза и прижался лбом к его лбу. Дыхание сбившееся у обоих — тоже одинаковое. Свободной ладонью Билл сжал его предплечье и приник губами к его влажным и теплым. С ним никогда никто не был так близко и так долго — наверное, это стоило грядущих адских мук, припасенных для любовников и мужеложцев, — даже если они не…       Не лучше ли хоть небольшая радость в грешной жизни, чем никакой радости в праведной?       Грей приподнял его руку и прижал к груди, отпустив. Билл стиснул ладонь в кулак — будто теперь мог вытащить ею счастливый билетик в лотерее. Хотя удача махнула хвостом тут же — Грей отступил, и между ногами — и в самой душе — сделалось пустовато.       — Ты родился в неправильном месте, Билли, — сказал он и, чуть помолчав, выдохнул: — Да и я тоже.       Грей направился к двери, словно ничего не было. Не оставив ни нити, ни обещания — Билл провел рукой по губам, но разберешь ли, чья на них стынет слюна.       Обернулся Грей у выхода из комнаты. Билл спрыгнул на пол — не сидеть же вот так перед ним. Под шортами липко — придется втайне от матери стирать, и Билл дернул рубашку вниз.       — Хорошего тебе вечера, Уильям, — произнес Грей. — Спасибо, что показал мне комнату. Рисунки сожги.       Он исчез в зареве закатного солнца. Дверь за ним закрылась — теперь будто бы тихонько и с грустью, — Билл остался один во тьме.       Но когда вновь коснулся губ, не смог сдержать улыбки.       Это был его первый поцелуй. Самый — на всем белом свете — чудесный.

***

      Коридоры стекались на ужин с шелестом горной речки. Билл толкался сквозь поток — пришлось даже одному пацану, который галас поднял, локтем двинуть.       Стэна нигде не было, сколько ни выглядывай. Опять, что ли, с медсестрами повздорил, так его и заперли на ночь в изоляторе. А вот Эдди запропастился, и это было странно — он не любил оставаться один и поход в столовую не проморгал бы.       Билл выбрался из толчеи, словно песок сквозь сито на золотодобыче, и юркнул в комнату. Меж кроватями густились тени — он пригнул голову и вмиг стал одной из них, чтобы его не заметили из коридора.       Хотя был ли он теперь чем-то другим?       Сам он спал у окна — местечко козырное, пускай в дрянную погоду и поддувало, а зимой рама серела от плесени, так что драить приходилось побольше других. Кровать Эдди стояла рядом — в углу под глухой стеной. Сперва он спал у двери, и санитарки по утрам находили его — замерзшим и простуженным — под кроватью Билла, пока не заставили Юджина поменяться с ним койками. Юджин тогда еще вздумал поколотить Эдди. Билл вступился, само собой, — пускай Юджин рослый, а от принца Эдварда помощи чуть. Но их возню увидел Стэн — Стэна-то дважды звать в драку без надобности, он ее первым начнет.       Стэн, конечно, и сам парень щуплый — ему лишь бы языком чесать, что выйдет отсюда, отрастит бороду (пока только усы пробились жидким намеком) и будет на карнавале гнуть руками кольца. В сумасшедший дом его отправили, когда в камере он порезал себе запястья. А за решетку — когда его дама, что танцевала хучи-кучи, не стала оказывать интимные услуги одному джентльмену и Стэнли ткнул ему в лицо битой бутылкой.       Юджина они тоже поставили на место — заработали по паре дней в карцере для буйных связанными, а когда вышли, мигом с Эдди подружились. В таких местах, как это, странные вещи сближают.       К тому же Стэн наладил жилку и приторговывал с ребятами, деля прибыль с одной из кухарок. Если можешь заплатить и у Стэна на хорошем счету, достанет угольки для рисования, сигареты — хоть какие-то радости жизни в эту дыру протащит. Ну и Билловы конфетки-подарки всегда принимал.       Билл остановился у своей кровати и глянул на незаправленную постель в углу. Одеяло бросили неровным комом — небо из зарешеченного окна окрасило сизым простыни.       — Эдди, — тихо позвал он.       Ничего.       Он уже схватился за край одеяла, как что-то шевельнулось под ним. Билл вздрогнул и отдернул руку. Обернулся — в коридоре тихо и темень, да и до двери бежать через пять кроватей. Вдруг почудилось, что их оплели виноградные лозы. И мошкара роится под лиловым небом, и ботинки ждут у дороги, и вот-вот взойдет Луна из пастилы.       Он передернул плечами.       — Эдди, — шепнул Билл. — Эдди, мы на ужин оп-поздаем.       — Я не пойду, — прогнусавил Эдди под одеялом.       Билл выдохнул. Сделал вдох глубже — несвежий и затхлый, совсем чуждый пласервиллским виноградным полям. Он наклонился к Эдди и коснулся места, что могло сойти за плечо.       — А вдруг б-будет желе?       Скорее всего дадут переваренные ломти картошки — с соусом, если удача сверкнет улыбкой, — и сладкий чай. Но все ж лучше, чем ночью урчать животом и крутиться голодными.       — Эдди, пошли.       — Не пойду. Отстань.       — Не чуди, а.       Билл раскрыл одеяло. Эдди — обнаженный — обхватил колени руками. От удивления Билл замер — щеки зажглись.       — Верни-верни-врниврни… — заголосил Эдди.       Одеяло Билл отпустил и заозирался — не увидели ли их. Если на крик метнутся, ужина им не видать. Еще и пошлют завтра на кухню соскребать жир с плит да кастрюль.       Ну хоть пропажу двух ртов не заметят — тьма тут таких, а им — если под конец очереди явятся — перепадут обрезки да склизкая жижа. Вкуснотища, муа! Как славноизвестный великий Стэнли Урис сказал бы.       Эдди кашлянул.       — Мама г-рила, у меня слабые легкие, — пробубнил он. — А они не слушают.       На этот раз Билл легонько приподнял край одеяла. Забелело плечо — Эдди словно весь стал бесцветным. Только волосы, брови и ресницы нанесли на простынь контуры.       Он взял Эдди за руку, и тот сжал его пальцы ледяной ладонью.       — Если п-поужинаешь, те-тебе станет лучше. Пойдем?       — Не могу.       — Я о-одену тебя, — сказал Билл. — Обещаю, я не б-буду смотреть.       — Я не могу, — повторил Эдди. — Я никуда не пойду.       Билл закусил губу и обернулся — надо бы в столовую сгонять, выпросить ломоть хлеба и набрать для Эдди хоть остатков каких-то, чтоб еда изнутри грела. Да и у самого желудок к позвоночнику прилип. Человек поумнее заспешил бы.       Но сегодня умным быть не хотелось.       — Подв-винься, — велел Билл.       Он лег с краю, и Эдди заерзал, чтобы освободить ему место. Билл накрыл их одеялом с головой.       — Те-теплее?       — Немного.       Эдди положил голову ему на грудь и позволил обнять себя за спину. Под пальцами кожа маслянисто заскользила — Билл словно держал холодную липкую рыбешку, что мелко подрагивала в его руках. Простыни напитались влажной затхлостью — что нагой берег под февральским солнцем.       Билл прижался щекой к мокроватой макушке и потянул носом — запахи, словно машина времени, бередят прошлое, точно мальчишка — подживающий москитный укус. Эдди уперся коленями ему в живот. Неудобно чутка, да и Билл стеснялся — он никогда не лежал в постели с обнаженным юношей, — но, может, крохи моральных принципов смог сохранить.       А вдруг разные степени тяжести, как у всякой болезни, и у греха бывают?       Эдди выглядел до того несчастным — его лишь утешить хотелось. Если бы Билл имел право, сказал бы, что куда больший грех — мучить голодного, вечно простуженного парня ледяными ваннами. От лечения ведь должно лучше делаться. Что толку в чистой голове, если он от здешних инфекций да сквозняков умрет?       — Увидят тебя, — прогнусавил Эдди, — запрут на неделю.       — П-пускай.       — Ужин пропустишь.       — Я не голоден.       — Брехло, — Эдди усмехнулся.       Но дальше спорить не стал. Билл подвинулся, чтобы укрыть его — от Эдди тянуло холодом, как будто зимнее утро, когда с влажной заболоченной земли снимается туман тули. Он уже забыл, когда в последний раз обнимал кого-то. Маму во время одного из визитов?       Грея?       — Х-хочешь, я попрошу Грея, чтобы он сказал им п-перестать?       — А ты можешь? — Эдди приподнял голову. — Думаешь, он послушает?       — Попробую.       Эдди вновь приник к его груди и закрыл лицо руками.       — Вряд ли получится. Прости, Билл. Ты-то здесь.       Пожалуй, Эдди прав — признать надо.       Ребята считали, что он клянчит у Грея сладости, — дразнили попервах, словно учительского любимчика, пока уважение кулаками да зубами не заработал. Но он просил Грея об одном и том же — поговорить с его матерью и объяснить ей, что с ним все в порядке, чтобы позволила вернуться домой.       Ответы Шерон напоминали болтовню с банковским клерком — закрыто, мол, кризис, через месяц приходи.       Эдди кашлянул вновь и спросил:       — А откуда ты знаешь Грея?       — Он приятель м-маминого… — Билл запнулся. — Маминого начальника.       — Вишь, в чем дело, — сказал Эдди. — Я не лихо смыслю в жизни, но моя мама повидала всяких людей. Она говорила, чтобы я никогда не брал подачки и не выпрашивал ничего у тех, кто богаче и сильнее меня. Поросят они кормят ток на убой.       — Да что Грею от меня н-нужно?       — Ты с ним визавишничаешь. Ты и скажи.       Он пожал плечами. Может, Грей винил себя, что живет безбедно, пока вся страна едва сводит концы с концами. Не настолько, чтобы раздавать деньги налево-направо — упаси Боже, нет. Но вдоволь совестливости, чтобы отстегнуть цент в шляпу безногому ветерану Великой войны или прикупить «Sugar Daddy» знакомому чокнутому пацаненку. Жизнь у него не сахар, пускай хоть карамельку съест.       Особенно если однажды засунул пацану руки под шорты и язык едва ли не в глотку.       Билл не отказывался. Какой дурак на его месте откажется от лучшей койки и шоколадок?       Да и поцелуям был бы рад.       — Наверное, он п-просто хороший человек, — ответил Билл. — Он знал меня ра-аньше, вот и жалеет.       — Ну тада ты на всякий случай попро… — Эдди кашлянул еще раз — Билл ладонью ощутил хрип в легких — и вытер губы кулаком. — Попроси его. Вдруг получится.       — Хорошо. Я о-обещаю тебе.       Словно подведя черту, они притихли. Эдди почти не дрожал — лишь изредка и сразу жался ближе. Сам Билл, подхватив холод от него, заткнул одеяло под спину, голову и ноги. Теперь едва различал силуэты во тьме и вслушивался в свистящее дыхание, что щекотало через рубашку.       Желудок побаливал и к горлу подкатил ком — вместо пропущенного ужина осталось лишь тошноту сглатывать. Но ему — точно под туманом, в какой отказываются ездить пласервиллские шоферы и замирает весь город, — стало до удивительного хорошо. Они словно исчезли из больничных покоев — если размечтаться, то там — за одеялом — захламленная крохотная спальня, что выходит окном на лужок. А ночью он познакомит Эдди с кроликами, которые от его подарков сделались ручными — давали себя гладить по теплым мягким ушам.       — Эдди, — прошептал Билл.       — Что?       — Когда ты в-выйдешь отсюда, что бы ты хотел делать?       Эдди хмыкнул.       — Не прикидывал, Билл. Ты ж знаешь — у меня никого нет.       — А я?       — Ну ты — конечно.       — Тогда д-давай вместе уедем в Мичиган? — оживился Билл. — Как тебе? При-прикинемся, что нам в-восемнадцать и вступим в Гра-ажданский корпус.       — Думаешь, получится?       Он закивал, пускай Эдди этого не увидит, и улыбнулся своей мысли.       — Конечно получится. Может, мы в-вообще сбежим. Прошмыгнем мимо о-охраны, сядем на автобус и…       — Ага. И давай Бог ноги.       В голосе Эдди занялась, словно раннее утро, улыбка — Билл заслушался и прикрыл глаза.       — Б-будем жить в не-небольшой комнатке и включать ра-адио, когда захотим. Около дома будет пахнуть свежим лесом, костром из фр-руктовой древесины и охотничьим супом. А на вы-выходные будем ездить в город смо-отреть кино. П-потратим целое состояние на Бетти Дейвис.       — Звучит красиво, — мечтательно произнес Эдди. — Ты красиво говоришь. Не беда, что заикаешься. Чердак у тебя что надо.       Билл погладил его по спине. Потер пальцем маслянистое пятно, чтобы не впиталось в простыни — кто знает, когда сменят в следующий раз.       Говорил он красиво, только Эдди никуда не сбежит. Он пугливый, что крольчонок. И наверняка выберет смерть в затхлом спокойствии, чем — полную неопределенности, как карточная игра или денек на Уолл-стрит, — жизнь.       А вдруг Эдди никогда не выберется?       Билл поежился, силясь прогнать озноб. Папа однажды сказал, что год мальчишкой стоит десяти лет взрослым. У него лунный дом уже немало украл. Представить только — всю юность вот так уведет. Господи, это ли не смертный грех — ни разу в жизни не побороться за свою свободу?       — Я еще одну вещицу хотел сказать, — тихо произнес Эдди.       — Какую?       — Ты мне нравишься, но ты ж знаешь, что я не…       Еще бы. Кто в курсе, поди, животным его считали — готов на любого наброситься, лишь бы что болталось меж ног.       Неужели и мама таким его видела? Словно ему и дружба, и любовь непонятны и незнакомы. Словно, если он не хотел заглянуть под юбку соседской Беверли, но полапал бы мужчину или парня там, где только жене-невесте полагалось, он не заслуживал ни того, ни другого.       — Знаю, — выдохнул Билл. — Но это не п-помешает мне тебя согреть.

***

      На встречу мама оделась неброско. Так любая женщина, что вышла с воскресной службы и направилась повздыхать над помадами в «Кресс», могла бы выглядеть, — только Билла этой христианской скромностью не проведешь. Он заприметил новую сумку и кружева перчаток — похожие на те, что видал в свою единственную встречу с Мэделин Грей.       Их с мамой Грею и его супруге представил Браун. Тогда мама еще пыталась вывести своего безумного сынка в свет — купила несколько рубашек да пиджаков, чтобы не повторяться, ботинки — подоткнула хлопка, ведь обувь-то ему на вырост, — и велела даже не поворачивать сияющие носки в сторону милых сердцу грунтовых дорог.       Греи заглянули на веранду сакраментского дома Брауна субботним днем. Билл тогда увильнул на кухню к прислуге — пожевать печенье и выстроить план, как похитить сервала, что маялся на поводке в гостевой комнате, и выпустить на волю дикую зверюгу.       Мама позвала его и толкнула локотком — не стой, мол, как слабоумный, поприветствуй Мэделин поцелуем в тыльную сторону ладони и пожми руку уважаемому доктору. Билл на этих снобов и глаз поднимать не хотел — разок увидишь, на всю жизнь насмотришься, — но едва его ладонь коснулась руки Грея, а их глаза встретились, Билл больше не сводил с него взгляд — тут и всей жизни не хватит.       — Рада тебя видеть, Билли, — поздоровалась мама.       Билл ей кивнул.       Мама окинула взором коридор — несколько мальчишек отирались неподалеку, поглядывая на них. Рядом подпирали стену двое уборщиков, что обещали провести Шерон и убедиться, чтобы ее не тронули.       В общую комнату, что галдела у Билла за спиной, она не пошла. В кабинет Грея, где они проводили свидания обычно, не пошел Билл. Встретились на ничейной территории, словно парламентеры — в конце концов, он все еще ее сын и может покачать права, будто в детстве морщил нос от невкусной еды.       Мама взяла его за руки и улыбнулась.       — Как ты, милый?       — Нормально.       — Ты хорошо ешь? Ты совсем худой.       Билл вновь кивнул. Говорить правду матери стыдно — словно подхватил простуду летом и до последнего скрываешь, что заболел. Да и побаивался много болтать, вдруг изо рта пахнет — порошка в умывальной сегодня утром ему не досталось.       — Я принесла тебе пару кусочков мясного пирога. Будешь?       — Позже, — ответил он, хотя прибавилось во рту вязкой слюны — Билл сглотнул ее.       С разумом тяжело против тела. Против желудка тем более — это самый умелый противник. Правда чутка пониже есть и более хитростный.       — Ничего, — мама улыбнулась, — пирог от тебя не сбежит.       — Да, спасибо тебе.       — А ты давно не заикаешься? Это ведь хороший знак. Я думаю, и доктор Грей согласится со мной.       — Знак, что я поправился?       Он спросил холодно и вновь не запнулся — будто прилежный ученик, что дома решил все примеры. Мама хотела сделать из него достойного юношу — наверное, на Греевых сыновей насмотрелась, — значит, присутствие духа и выправка должны ее подкупить.       На вопрос она не ответила.       Нахмурилась, что-то заметив у него на лице, и вытащила из сумки платок.       — У тебя что-то… Дай я сейчас.       Она лизнула ткань и поднесла к его носу — Билл увернулся. Как-то же справлялся без ее заботы — как-то же приходилось без ее заботы справляться. Представить только, что здешних ребят смутит грязь на его физиономии. Ну вы посмотрите на него, мол, — и куда заявился с таким видом, никаких манер — ни-ка-ких.       Персонал тем более причитать не станет. Чтобы они заинтересовались твоей судьбой, нужно принести в больницу дизентерию или хотя бы вошку.       Платок мама скомкала и положила обратно. Ее невозмутимости не то что отличник — надгробная плита позавидует.       — Миссис Клобушар просила передать тебе привет, — сказала она.       — Они не прогн-нали моих кроликов?       — Какие… — она мотнула головой. — Да причем тут твои кролики, Билл? Она спрашивала о твоем здоровье. Я хочу порадовать ее.       — Я д-думал, тебе тоже интересно.       — Мне интересно. Чтобы ты знал, я первым делом спросила у твоего врача.       Билл сложил руки на груди.       — Все, что я слышу, — продолжила мама, — как ты дерешься и пререкаешься.       — Меня что, нельзя с-себя защищать?       — Это не…       Она прервалась и выглянула за его плечо. Билл тоже обернулся — на маму пялился рыжий пацан, имени которого он так и не узнал — тот никогда не говорил, а у него никогда и не спрашивали. Наверное, не стоит рассказывать ей, чем занимаются по ночам здешние парни — если сегодня после отбоя Билл услышит хлюпающие звуки с его кровати, рыжей погани несдобровать.       Он шикнул на него, и тот исчез, как тени без солнца.       — Не что? — спросил Билл, повернувшись к матери.       — Опять твои капризы, — она указала рукой ему за спину. — Вот как прикажешь нам говорить здесь? Ты же понимаешь, что неприлично отказываться от любезности доктора Грея?       Билл хотел было ответить, но слова отнялись, как будто отлежал руку во сне.       Он затем и позвал ее сюда вместо обычных встреч — чтобы мама увидела, где он живет, как он живет и что с ним творится. Чем он дышит и с какими людьми проводит время. Может, он не самый здоровый парень, но тут полно безумцев куда опаснее него.       Только сказать он этого не мог. Она должна сама все увидеть — схватить в объятия, едва войдет в этот обшарпанный коридор, где пахнет не то грязными носками, не то их будущим ужином, и воскликнуть, что никогда в жизни его от себя не отпустит. Он ведь у нее один во всем мире.       Не так разве? Разве она слепая теперь? Он же застрянет здесь — окажется во власти штата. Ни Калифорнии, ни всем остальным землям до полоумных дела нет — им бы рабочую силу накормить да матерей с младенцами. Что с него толку стране?       Пускай гнет хребет в прачечной и корячится на кухне — все равно проедает чужие деньги. Благодарил бы за руки в сочащихся волдырях. На свободе за уборку ему бы ни центра, ни крова, ни еды бы не дали — сейчас и мужиков крепких увольняют. А если за океаном вновь случится какая-нибудь война, его даже погибнуть или покалечиться от бомбы не пошлют — и так поломанный.       — Я же здесь живу, — пробормотал он.       — Я знаю, — выдохнула мама. — Я знаю, Билл.       — Год п-почти.       — Я понимаю, милый.       Голос ее смягчился. Таким она говорила, когда они с Джорджи были младше и она целовала их на ночь перед сном, — Билл всегда ершился, мол, для мелочи слюнявые нежности прибереги, а она все равно целовала — раз в лоб и раз в каждую щеку.       Потом Джордж исчез. И нежности исчезли вместе с ним.       Билл опустил взгляд и прошептал совсем тихо:       — Я хочу д-домой, мам.       — Я знаю, Билли. Знаю. Иди ко мне.       Она погладила его по волосам. Обняла лицо ладонями — Билл ощутил шершавое тепло сквозь кружева, будто котячий язык, — и посмотрела ему в глаза. Серые радужки под стать теням в коридоре — бликовали, как стекла пасмурным днем.       — Я очень хочу, чтобы ты был рядом, — сказала она. — И Леонард этого хочет. Правда. Я знаю, он…       Билл мотнул головой.       — Леонард?       — Мистер Браун.       — Да я понял. — Билл выпутался из ее объятий. — Причем тут он? П-почему ты о нем говоришь?       — Тише.       Она приподняла руку. Глянула на уборщиков — сегодня дежурили Лерой и Томас — и прошептала ему т-с-с.       Тепло из голоса и взгляда исчезло.       — Не кричи, — сказала она. — Люди вокруг.       Билл цокнул языком.       — К тому же у меня для тебя хорошие новости, — добавила мама. — Незачем заводиться.       — Какие еще?       Она сделала глубокий вдох и улыбнулась — а улыбка пустая, словно карманы Эдди. И в глазах ничего, как в тарелке бедняка, нет.       — Леонард предложил мне стать его супругой, — сказала она.       Билл промолчал — тело от пяток до макушки что чужим куском мяса сделалось. Мама пару мгновений подождала, ответит ли он, и сама продолжила:       — Свадьба через месяц. Ничего особенного — скромная церемония в Сакраменто. Твой доктор тоже придет. И я подумала…       Она поджала губы, встретив его взгляд.       Билл стиснул кулаки — спрятал за спиной. Будто отдаленный гром — словно из утробы океанского монстра — на краешке первой весенней бури, что находит с берега и задерживается в долине, боясь наколоться о пики Сьерра-Невады.       — Я перевезу твои вещи, — сказала мама. — Для тебя уже приготовили комнату. Ее нужно подновить, но Леонард сказал, чтобы я не жалела средств.       Еще одно слово, и он вскипит молнией.       — Билл, ну скажи что-нибудь, — смутилась она. — Это же хорошо.       — Для тебя, — холодно произнес он.       И ее улыбка, какие напяливают жены мелких политиканов, стоя за мужьями на всех этих приёмах-выступлениях-открытиях, схлынула.       — Да, и для меня, — ответила она. — Или ты предлагаешь мне стареть в этом доме одной?       — Т-тебе бы не пришлось б-быть одной, если бы ты меня сюда не сбагрила.       — Сбагрила? — воскликнула она. — Ты так считаешь?       — Считаю.       — Да что бы ты без меня делал? Где бы ты был сейчас?       — В нашем доме.       — А ты не думал, что нам нужно что-то есть? Платить по счетам?       — Мы бы что-то п-придумали.       Она всплеснула руками.       На щеках сквозь сахарную корку пудры расплылся жар. И у Билла в горле, в сердце, в голове такой же — вдавливал его ногтями в ладони.       — Что? — переспросила мама. — Что бы мы придумали? Расскажи мне, я слушаю.       — Я бы что-то п-придумал, — процедил он.       — Ты?       — Я бы з-заботился о тебе.       Она фыркнула.       — Если бы Леонард не взял меня на работу, мы бы сейчас просили милостыню.       — Ты не знаешь.       — Знаю. — Мама наставила на него палец. — А ты не смеешь меня винить.       Билл взял ее за запястье — он лишь хотел коснуться, словно убедить ее, что он живой — такой же, как в детстве, когда заслуживал поцелуев на ночь.       Она отдернула руку.       — Все-таки Леонард был прав, — произнесла она.       — Что т-ты хочешь этим сказать, мама?       — Фантазиями денег не заработать. Опомнись, Билл. Вот что.       — Ты мне шанса не да-даешь.       Мама прикрыла глаза.       — Твой отец совсем тебя разбаловал. Я же говорила ему…       — Не смей говорить о папе! — крикнул Билл. — Не смей!       Она вздохнула. Билл стиснул зубы — вдавил ногти в ладони сильнее.       Господи, Господи, Господи-и-и, он словно говорил со стеной — ей все равно, ей плевать, как и этим больничным коридорам в болотной корке. И глаз не отличить их.       — По-моему, на сегодня довольно, — сказала мама спокойнее. — Давай не будем устраивать шоу?       — Ты только о д-других и думаешь, — выплюнул Билл.       — И тебе бы не помешало.       — А что насчет меня?       Раскрыл рот и захлебнулся воздухом — шторм внутри не то грозный, не то одинокий. Только теперь заметил, что вокруг них собрались кольцом ребята. Лерой и Томас настороженно оглядывали их сброд — рука одного таилась на рукояти дубинки.       Что, тоже поглядеть шоу решили? Может, Стэн их номер объявит? Ну же, выворачивайте карманы. Где он?       Лица, руки и грязные рубахи все слились — Боже, они все одинаковые. Все, все они. Как мама узнает его в следующий раз?       Ее каблуки цокнули по полу. Слова понеслись вдогонку:       — Это б-был твой план, так?       — Билл! — обернулась она.       — Чтобы я застрял здесь.       — Все хотят, чтобы ты поправился.       — Чушь! Мама, посмотри, где мы, — он обвел руками коридор. — Посмотри на них.       Ребята глазели, как загнанные, а у самого с языка рвались слова — почти без заикания, — точно паводок, что сносит выстроенную мальчишками на реке плотину.       — Мы мусор. И мы едим мусор, — сказал он. — Нас убрали, чтобы мы не мешались под н-ногами, как больной скот.       Мама даже не моргнула.       — И ты с-сделала со мной то же самое.       Она продолжала молчать. Билл кожей чувствовал внимание — от взглядов и шепотков дыбом встали волосы на затылке. И он знал, что у него лишь пара секунд, прежде чем Лерой и Томас до него доберутся после следующих слов.       — Это п-правда был твой план? — спросил Билл. — Ты позвала Грея. И вы вместе избавились от м-меня.       — Хватит! — она шагнула к нему и схватила за плечи.       — Тогда забери меня отсюда.       — Хватит, я сказала. Хватит. Молчи.       Ногти впились в кожу.       — Знаешь, что они со мной сделают? — выкрикнул Билл ей в лицо. — Они свяжут меня и б-будут обливать холодной водой. Ты этого хочешь?       Ребята завыли — соглашались — подстрекали — глумились. Кто-то выкрикнул:       — И нас заберите, мэм.       Мама зажмурилась — прижала кулаки к ушам.       На него гаркнули. Лерой и Томас уже двинулись сквозь толпу, будто имя Грея подействовало на них спусковым крючком.       Шоу-то больше не смешное, да? Расскажут медсестрам — кто-то может и с работы вылететь.       Билл затараторил и схватил маму за запястья:       — Я не вру. Мам. — Зазудело в носу будущими слезами. — Мама, пожалуйста. Не оставляй меня здесь.       Томас подхватил его под руки. Лерой поднял ноги. Перевернулся коридор, и Билл ударил коленом-локтем, чтобы зацепиться взглядом за Шерон. Мама закрыла лицо руками. К ней подбежала медсестра — успокоить, обнять за спину.       — Ну и вали к своему ебаному Брауну! — крикнул Билл.       Она плакала. Сквозь вой, крики, шум крови в ушах казалось, он слышал, как она повторяет хватит, хватит, Билл, молчимолчимолчимолчи.       Но даже когда он очутился один на один с темной комнатой — с Луной, что заглядывала из окна серебристым щупальцем, — голодный, замерзший и с ледяной дрожью в зубах — о сказанном он не пожалел ни на миг.

***

      Билл вытер нос рукавом — подлечил немного насморк, да только кожа под носом трескалась и шелушилась, что у змеи, которая сбрасывает старую шкуру. На рукаве осталось маслянистое пятно. Медсестра мазнула чем-то из здоровенной жестянки без ярлыка — так, мол, печь меньше будет.       Он поперекатывался с пятки на носок. Пересчитал пальцы щелчками. Не то чужим себя здесь чувствовал, не то в себя еще не пришел. Связанным его два дня продержали — если бы верил, что это поможет, взвыл бы спустя минуту. Но тут как с узлом — чем больше брыкаешься, тем крепче удавка.       Насовсем бы в ней не застрять. Вот что главное. Словно выкормленная с ложки тень, которая даже в туалет не попросится и часами лежит на мокрых простынях. Ну или та, что ходит, говорит, ест и даже кровать не марает, а в глазах у самой — огарок свечи.       — Проходи, Билл, — Грей указал на кресло. — Не стесняйся. Садись.       Билл отодвинул кресло и, проведя сзади по брюкам рукой — не заляпал ли чем, сел напротив Грея. Тот удостоил его взглядом короче калифорнийской зимы и продолжил заполнять журнал.       Кабинет Биллу чудился капитанской каютой на корабле. Здесь даже днем было темновато — стены выкрасили темно-серым под эбен шкафа, — запах лака и древесины стоял приятный. Клетчатое окно запотело от алых касаний антуриума. И Билл сцапал взглядом новенькие часы, что натикали бы на полгода зарплаты медсестры или поварихи.       Грей не поднимал взгляд — пододвинул к нему пиалу с грецкими орехами.       — Угощайся.       Билл, поколебавшись, взял парочку. Желудок-то еще тосковал по материному пирогу.       — Как ты себя чувствуешь, Уильям? — спросил Грей.       — Нормально.       — Расскажи подробнее. Пожалуйста.       Грей продолжал делать записи в журнале. Билл вздохнул — к чему притворяться и любезничать, когда они наедине и оба знают, как обстоят дела?       Он пожевал орех. От терпкой шкурки свело скулы — год их не ел, а когда-то ведь нравилось. Обкрадывали дерево, что росло на отшибе у Маршей, — он лазал по ветвям, а Джордж следил, не появится ли поблизости бешеная псина Элвина, которую побаивался даже костолом Генри Бауэрс — Бауэрс, который вкалывал на лесопилке с тринадцати.       Билл отставил пиалу. Та призывно блеснула кристальной сердцевиной, но у него еще осталась гордость, и гордость эта думала о словах Эдди.       Кормят они только на убой.       — Шерон показалась мне расстроенной после вашей встречи, — сказал Грей, не дождавшись ответа. — Хочешь об этом поговорить?       — Не особо.       Журнал Грей захлопнул и отложил в сторону черный с золотистым «Шеффер». Билл когда-то мечтал о похожей ручке — только о «Монблане», потому что Шеффер это непонятно кто-что, а Монблан — высоченная гора с вечными снегами. Повертеться бы, уперевшись подошвой в ее вершину, и запустить плоский камушек в Леман — какие бы пошли круги по воде.       — Хорошо, — ответил Грей. — Тогда я сам хотел бы. Знаешь, меня впечатлила характеристика, которую ты применил к своему будущему отчиму. Особенно при матери.       — В-вырвалось.       — Понимаю. Я могу сказать тебе по секрету как мужчина мужчине?       Билл пожал плечами — давайте, мол.       — Женщины тоже знают эти слова, — Грей прищурился и склонил голову, будто взвешивая, доверить ли ему тайну. — Шепчут друг другу, когда остаются одни. Даже самые скромные дамы, на которых меньше всего подумаешь.       — Медсестры точно, — пробормотал Билл.       — Точно. У них тяжелая работа, — Грей усмехнулся. — Но от нас женщинам слышать бранную речь не следует. Ты согласен со мной?       — Моя мама выросла на ферме. Слыхала ра-разное.       — И все-таки.       Ну пусть вымоет ему рот с мылом. Какой из него мужчина? Мужчин выпускают школы, где учатся дети Грея, их закаляют на лесопилках да заводах и сколачивают в армии — в сумасшедшем доме ребятне не до мужества.       — Да, я понимаю, — пробормотал Билл. — Бо-ольше не стану.       Грей сложил руки на столе, сплетя пальцы. Словно черты и хватку крепких рук высек Бернини из мрамора — протянуть бы свою и коснуться — проверить, в самом ли деле они рождены из холодного камня.       Усмешку он делил с далекой Луной. Может, скульптор отколол с нее краешек?       Билл подергал край рукава, чтоб не заглядываться на всякое. Обида с влечением, похоже, не враждуют, как бы ему ни хотелось того.       — Ты расстроился из-за свадьбы? — спросил Грей.       — Мне радоваться?       — Почему нет? Что именно тебя огорчило?       — Да я… — Билл повел плечом. — Вообще.       — Попробую угадать. Ты считаешь, что твоя мама предает память отца?       Память отца, Джорджи. Их дом — папа работал по двенадцать часов, чтобы выкупить его. А теперь вся былая жизнь, словно одуванчик под порывом сентябрьского ветра, разлетелась.       Он почесал шею — отвечать или нет? Грей словно искренне хотел знать. Глаза внимательные — на улице смеркалось от грозовых туч, и радужки у него по такой погоде темнели — и лицо спокойное, точно его ничто не может ни поразить, ни расстроить, ни даже отвратить — как бы мерзко ни звучало оно и ни выглядело.       Билл поправил ворот. Совсем ополоумел, наверное, — представил на миг, что мама вышла бы за Грея, а не за Брауна, — не зря ведь краснела, когда он приветствовал ее.       Эх, придется теперь каяться до конца дней своих и читать молитву перед сном — по меньшей мере раз десять.       — Думаю, я ей н-не нужен, — ответил Билл.       Грей слегка улыбнулся.       — Пойми, Уильям. Женщины устроены иначе, чем мы. Не только физически, но и душевно. Я говорю тебе это как психиатр. Этому посвящено множество исследований и это доказано наукой.       Билл ждал молча — паузу Грей наверняка для эффекта выдерживал.       — Мужчина по природе завоеватель, так? — продолжил Грей. — Мы всегда смотрим прямо перед собой. — Он поднес ладонь ребром к лицу и указал вперед. — Нам интересно, ярче ли светит солнце за холмом, и мы готовы рискнуть жизнью, чтобы это проверить. Так ведь?       — Я об этом не д-думал. Наверное.       — Именно. А женщинам необходим комфорт. Им нужна благоприятная обстановка, чтобы растить детей и заботиться о семье. Ну а мужчина пускай загоняет мамонта и защищает поселение от враждебных племен. У моей жены есть любопытная теория на этот счет. Хочешь послушать?       О, конечно! Очень интересно, что сказала Мэделин.       Словно ему мало бессильной зависти к этой женщине с золотым руном волос, ради которой Грей брал в руки копье и возвращался домой с сочащимся кровью куском мяса. Словно он не представлял, как она — в их спальне нагая и безумно красивая среди шелка и прикосновений, — гладила его лицо при свете свечей.       Он так много думал о ней — ненавидел, злился, завидовал — сердечно прощения просил.       Она не вспомнила бы его спустя неделю после их встречи.       — Конечно, — ответил Билл.       — Мэделин считает, что если бы мир мог существовать без женщин. А это, согласись, был бы ужасный мир. — Грей неопределенно махнул рукой. — Мужчины давно слетали бы на Плутон и изобрели бы автомобили, которые способны ездить быстрее звука, но до сих пор бы жили в пещерах и готовили еду на костре.       — Неп-плохая была бы жизнь, — усмехнулся Билл.       — Пока тебе самому не захочется погреть кости у камина. Думаю, это произойдет около сорока. — Он передернул плечами и поморщил нос с улыбкой. — Страшно представить. Бр-р-р.       Билл тоже хохотнул. Но Грей быстро посерьезнел, и смех сошел на нет.       — Я понимаю, что тебе здесь не нравится, — сказал он. — Всем хочется домашнего уюта. Поверь мне, директор Хопкинс каждый месяц пишет письмо губернатору, чтобы тот увеличил финансирование. Но нас «Новый курс» пока не коснулся.       Еще бы. Сюда новости с новичками просачивались, хотя Билл и сам помнил, как год назад все обсуждали «Закон о регулировании сельского хозяйства». Пожалуй, если хочешь верить в светлое будущее, лучше не задумываться, почему государство доплачивает фермерам, чтоб те не сажали лишнюю пшеницу, а он порой не может заснуть, мечтая о куске хлеба. Вредно это — думать о таком — как есть одни лишь консервы или жить в городе и дышать фабричным дымом.       К тому же, накормив чокнутых, благосклонность избирателей не завоюешь. Многих мальчишек родня раз в полгода навещала. К иным и вовсе никто не ходил.       — Неудивительно, — пробормотал он.       — Понимаю твою реакцию, — заметил Грей. — Но и ты пойми. Я даже другую больницу вам с Шерон порекомендовать не могу. — Он развел руками. — Здесь я хотя бы сам слежу за тем — прошу прощения, Билл, буду говорить с тобой откровенно, — чтобы тебе не удалили зубы или прямую кишку.       — А так делают?       — Представь. Я бы не хотел, чтобы на тебе ставили эксперименты.       Самому не интересно, что там за этим холмом. Иметь зубы Биллу нравилось. Да и на прямую кишку он тоже не жаловался.       — Сп-пасибо, — пробормотал он. — Наверное.       — Этим летом я побываю в Нью-Йорке, — добавил Грей. — Я сейчас переписываюсь с психиатром из Бельгии. Он работал в нескольких европейских клиниках, а теперь практикует у нас.       — Надеюсь, речь не о… — Билл опустил взгляд. — Ну вы поняли.       — Нет, — Грей улыбнулся. — Хотя он тоже говорил мне об операциях, которые помогут вылечить твою болезнь. Но операции на мозге — очень простые и быстрые. Возможно, мне придется съездить в Европу, чтобы убедиться. И я жду этого с оптимизмом.       По телу прошла дрожь. Билл потер штанину большим пальцем, цепляя шероховатости заусениц, — неправильно как-то. В мозгу что, задвижка какая-то, которая разболталась на ржавых петлях и поскрипывает от сквозняка?       — Не переживай. — Грей положил ладонь на стол, словно так хотел накрыть-успокоить его руку. — Если дойдет до операционного вмешательства, я тоже за всем прослежу.       — Я н-надеялся, что к лету буду дома.       — И не злись на Шерон. — А замечание проигнорировал. — Она пытается обеспечить для вас обоих такую жизнь, которую считает правильной.       Грей усыплял — чаровал его, точно заклинатель змей.       Билл тряхнул головой и глубоко вдохнул запах лака, древесины, влажной земли. Провел языком по зубам, словно мог сглотнуть-сплюнуть смешки, улыбки да медовые речи, что текли к нему призраками поцелуев.       А если бы Грея застрелили в уличной перепалке, позарившись на его часы, хотел бы, чтоб Мэделин отправила сюда их сына? Чтобы Генри ледяным душем лечили и потчевали объедками?       А вдруг сам Грей своему ребенку — замечтайся тот и устрой пару драк — черепушку бы вскрыл?       — П-поэтому она меня сюда сплавила, — пробормотал он.       — Билл. — Грей наклонился, заглядывая ему в глаза. — Ты до сих пор веришь, что твоего брата убил монстр?       — Нет.       — Конечно. Ты умный парень и скажешь мне то, что я хочу услышать.       — А что я д-должен говорить? — повысил тон Билл. — Вы все р-равно меня не слышите.       Грей вздохнул.       — Подумай вот о чем. Ты не просто умный. Ты образованный и много знаешь. Меня это поражает, честно. У тебя ведь не было таких возможностей, как у моих детей. Ну или как у меня с братьями.       Но у него был отец, который никогда не запер бы его в четырех стенах — главнее всего, сказал бы, узнать и увидеть все, о чем мечтаешь. Иначе и жить незачем.       — А когда твоя мама выйдет замуж за Леонарда, это обеспечит тебе колледж, — добавил Грей. — Достойную работу и достойную жизнь. Это ведь хорошо?       — Какая р-разница, если я здесь?       — Все в твоих руках, — ответил Грей.       — В ваших.       — Почему ты так считаешь?       — Вы п-подставляете меня. Когда го-оворите, что я дерусь.       Грей сложил руки на столе и подался к нему.       — Хочу напомнить тебе. У меня обязательства не только перед тобой, — сказал он. — У Леонарда есть племянники. Они будут приходить к вам в гости. И я прошу не считать это непристойным с моей стороны, но, возможно, твоя мама и Леонард заходят иметь общего ребенка.       — Это тут причем?       — Им стоит знать о твоих вспышках агрессии. Тебе так не кажется?       — Да я не…       Ну конечно. Безумный старший брат под покровом ночи пройдет по дому и отворит дверь в детскую, протянет руки к колыбели, а затем свернет младенцу шею.       Понабрался в своих журналах, Уильям.       Поэтому Джорджи…       Как ты хвалился, что весной первым в реку прыгнул.       Наслушался от тебя россказней.       — Я н-никого не трону, — пробормотал Билл. — Я же з-защищаю себя. Почему вы этого не говорите? Пр-росто скажите, что хо-отите запереть меня здесь.       — Этого никто не хочет, Уильям.       — Да хватит это п-п…       — Вернемся к нашему разговору через месяц, — перебил Грей. — Я думаю, ты сможешь преодолеть себя, если в самом деле постараешься. Ты сможешь сделать это ради матери?       Билл шмыгнул носом, не ответив.       — А ради себя?       Ради себя? Легко было бы сдаться?       Его бы отколошматили за все прошлые драки. Отобрали бы несколько порций завтрака да ужина. И Эдди бы без его защиты отхватил на пару. А потом он вышел бы и надел галстук с пиджачком, чтобы погрузиться в академические мучения — как отчим велит.       Этого Грею и матери будет достаточно?       Он повернул голову и выглянул в окно. Запотевшие квадраты над оранжереей синели в грядущем вечере. Так спокойно, так тихо здесь.       Словно они угодили в туманный морской штиль. Словно могут говорить-говорить — запереть дверь, и все секреты останутся между ними и зеленью антуриума — пускай сплетничает потом, как городские красавицы, что знают все эти слова. За таким туманом не увидит даже Господь.       Билл вздохнул и опустил взгляд на брюки, заострившиеся на коленях. Вот бы остаться здесь до позднего вечера. Болтать не обязательно, лишь украдкой смотреть. Слушать, как «капитанская» ручка Грея царапает бумагу. Дышать вместе с ним — с его размеренным дыханием, точно у спящего.       Словно он еще немножечко кому-то дорог. Словно он еще немножечко принадлежит сам себе.       — И насчет другой твоей проблемы, — произнес Грей тихо. — Твои рисунки.       Билл поднял взгляд исподлобья.       — Я не знаю, могу ли помочь с этим, — добавил Грей. — Но я бы посоветовал тебе просто притвориться. Иначе с тобой может произойти что-нибудь похуже этого места.       А вдруг среди племянников Брауна будут юноши, так? Накинется еще на них.       Сдались ему эти неженки. И комната, и колледж, и работа, и их драгоценная достойная жизнь. Ему бы деньжат на автобус, крепкий военный рюкзак и ищи-свищи ветра в поле. Да что хуже этого гадюшника может быть?       — А мама знает, что в-вы со мной делали? — спросил Билл.       Грей поднял бровь — без улыбки словно школьный учитель, который отхлещет по рукам.       — Уильям, по-моему, ты забываешь, с кем говоришь, — ответил он. — Я не твой друг. Я — твой врач. Я хорошо к тебе отношусь, но у всего есть границы.       Билл встал. Задрожали руки от сверкнувшего гнева. Неужели Грей даже сейчас не может сказать правду? Признать один поцелуй. Разве настолько стыдно, что целовался с ним?       Это ведь не мама его подговорила. Конечно нет. Боже, какой глупец. Это ведь Браун заплатил Грею, чтобы тот стал его сторожевым псом. Как цербер у входа в царство мертвых — кажет то одну, то другую, то третью морду.       Никого здесь не лечат. Точно это и есть главная угроза для страны и болезнь, у них лишь отнимают способность драться.       Рука метнулась к столу, прежде чем он успел ее остановить. Смел пиалу с орехами — те зацокали по полу. Пиала ударилась о шкаф и раскололась брызгами.       — Уильям!       Но Билл уже направился к двери. Краем глаза уловил движение — хватку, что поймала его запястье. Грей развернул его лицом к себе и вжал ладонью в стену.       Рука оказалась прямо над бьющимся сердцем.       Задышалось медленнее, тяжелее — свист в горле, словно в легких у больного. Ладонь вот-вот войдет в плоть, как в разгоряченное масло нож толкается. Вот бы вырезал из груди его сердце. Преподнес трофей своему племени — сердце варвара, от набегов которых цивилизованные люди строят форты и крепостные стены.       Только ноги легче хлопкового пуха сделались. Ничего не весят, а не сдвинешь и не сбежишь.       Лучше бы бельгийский доктор это вылечил.       — Успокоился? — тихо спросил Грей.       Он согнул руку в локте и подвинулся ближе. Лицо его тревоги не задели. Лишь несколько прядей озорничали, выбившись и покачиваясь у брови.       — Ты успокоился? — повторил он.       С мятной пастой в дыхании. Одеколоном, которого коснулось тепло кожи. Огромной горячей рукой, что сквозь ткань грязной рубахи жжет ребра. И сам высился над ним — кому еще под стать прослыть дикарем.       Господи, неужели он настолько отчаялся? Неужели он в самом деле безнадежен — раз даже сейчас его влечет?       — А к-когда вы… У м-меня в комнате… — выговорил Билл.       — Я не совсем понимаю, о чем ты.       Билл встал на носки и поцеловал его в губы. Лишь коснулся своими — мягких, больших и теплых. Словно способен только на этом — понятном всем — языке говорить.       Грей застыл, разглядывая его. Он даже не моргал — просто смотрел — непроницаемый, как туманная мгла. Билл следил за ним, пока не резануло у век.       Ладонь сжалась над сердцем. Грей нахмурился, словно не верил, что она принадлежит ему. Отступил — оперся о стол, рассеянно скользя сквозь беспорядок. Билл обхватил локти. Жжение в глазах выморгал.       — Ступай, Билл, — произнес Грей. — Попроси медсестру Миллер позвать уборщицу.       — Вы н-ничего мне не скажете? — выдавил из пересохшего горла Билл. — Даже теперь?       Грей указал на выход из кабинета — не повернулся к нему, не отругал, не поцеловал в ответ.       Значит, даже теперь.       — Иди. Позже поговорим.       В коридоре Билл остановился, вцепившись в дверную ручку.       Что? Что? Что он сделал?       Ноги едва держали. В глазах — пятна. Сердце в ушах стучит. Губы вспыхнули, будто глотнул острого, — облизнул их, и вкус потек пряным — пьянящим. Словно тайком от родителей вина хлебнул.       Ох, ну и вскружило же его дурную голову.