Дом в лунных пятнах

      — Прогуляемся?       Грей отыскал его после ужина — как рыбак, выхватил крючком-приманкой из стаи, пока остальные юркнули в стороны и затрепетали не меня не меня не меня. Он никогда не оставался в больнице до позднего часа, и Билл не мог припомнить, чтобы хоть раз видел его в жилом крыле.       Мимо них пробежал Стэнов приятель, стукнул по плечу — эй, шевелись, Билл, — и догнал серые рубашки, что спешили в комнату отдыха. Билл провел их взглядом, потирая большим пальцем ладонь.       Сегодня показывали кино. Стэн подслушал у кухарок, что привезут новый фильм — надеялся на «Кинг-Конга» или что-нибудь приключенческое. Билл фыркнул — мечтай, мол. Опять придется пересматривать старье и делать вид, что они не знают, чем все кончится у Бродяги и цветочницы.       С развлечениями здесь, конечно, туго приходится. Даже сто раз виденную киношку пропускать не охота — если их вновь посадят с местными леди, можно будет похихикать, глядя на ручонки в брюках и пацанячьи слюнявые рты. Хоть бы в кино поучились, как девиц завоевывать, ну в конце-то концов.       Вот только пройтись с Греем — развлечение иного сорта. Да и любопытство пересилило.       — Идешь, Уильям? — подначил он.       Билл в ответ кивнул.       Грей положил ладонь ему на спину и повел по коридору — счищай потом лунный свет с подошв. Они двинулись к лестнице — гулко до первого этажа в преднощном безмолвии — и вышли на улицу. Ярче плеснула в лицо Луна. Билл остановился на миг, уперевшись в Грееву руку.       Двор пустой и темный. Здесь даже не пахло ничем. Они словно странники — вернулись из долгого путешествия, лишь чтобы узнать, что отчий дом опустошен чумой. Повсюду теперь черная смерть, глупый мальчишка, — ступай легко.       После таких историй Билл плотно задергивал шторы на ночь. Говорил с Джорджи допоздна, пока тот не начинал зевать да глотать буквы, будто пожевывая ранний сон.       Билл поднял взгляд на Грея — не смог разглядеть его черты сквозь пятна света в глазах.       — Ты передумал? — спросил Грей. — Я напугал тебя?       — Н-нет, — вырвалось само собой. — Все в п-порядке.       Они зашагали дальше. Билл шел слепо, и руку Грей убрал — холодок прополз по позвоночнику и шее, чтоб забраться под волосы. Он лишь раз обернулся, а здание лечебницы до сих пор громоздилось, словно бездушный футуристический монолит.       Странно это. Грей должен был уехать несколько часов назад. Само собой, не вел миловаться или любезничать — но вдруг наказать хотел? Вдруг в глухой части двора за прачечной их ждет Браун? У Брауна не только сервал есть, но и коллекция оружия — пара револьверов времен Гражданской войны, громоздкий англичанин «Webley» и что-то новое американского производства.       Не много ли чести ради пасынка, ха! — тревожить свои драгоценности? Биллу бы и гарроты хватило.       А еще его могли просто побить.       — Куда мы теперь? — спросил он.       — Покажу тебе часть больницы, которую ты не видел.       — С-слушайте… — Билл остановился вновь — помешкав, поднял ладонь и коснулся рукава Грея, где копились у локтя складки. — Может, мне в-вернуться? Вдруг я оп-поздаю к отбою.       — Не переживай. Ты же со мной.       Грей положил руки ему на плечи. В свете лишь половина лица — ресницы отбрасывали на нос чудные тени.       — Расслабься, Билл, — добавил он. — Я хочу показать тебе свою лабораторию. Подумал, что тебе будет интересно.       — Мне и-интересно. Но…       Но почему ночью?       Не то заклинательство в голосе Грея спросить не позволило, не то воспитание — мама велела слушать старших. Старших, которых принято уважать — вроде доктора или полицейского — конечно. А может, просто страх. Жизнь в лечебнице невыносима, но без Грея или с его указки может стать еще невыносимее.       — И мне не нравится, чем закончилась наша прошлая беседа. — Грей склонил голову к нему. — Хочу, чтобы между нами не было недопонимания. Идет?       — Л-ладно, — пробормотал Билл. — Хорошо. По-ойдемте.       — Обещаю, мы справимся быстро.       И они продолжили путь по двору.       Миновали прачечную и склады, безлюдные в черный час. Оказалось, Грей ведет его в здание котельной — Билл не бывал внутри, хотя знал, что там есть не только жар да трубы, но и мастерская — чинили все, что покамест не рассыпалось от прикосновения пальцев.       Здание вдохнуло их, обдав темно-влажным теплом. Билл впитывал, чтобы потом похвастать перед мальчишками, куда вхож, а было бы чем — узкий коридор, пыль да голые стены. Хоть сам бери и придумывай.       — Мне дали помещение здесь. — Голос Грея стелился эхом. — Лаборатория — громкое слово, но мне хотелось бы ее такой сделать. Гляди под ноги.       У поворота придержал за локоть.       — Хочу провести оставшееся время в больнице с пользой, — рассказывал он. — Погоди. Кое с кем поговорю.       Они ступили на рыжий лоскут света у распахнутой двери — коридор силилась обогреть керосиновая лампа. Билл сунул нос следом за Греем.       Из комнатки тянуло машинным маслом и немного спиртом, словно они очутились в мобиловской жестянке. Башмаки топли в мусоре да пыли и слепые окна обросли паутиной — Билл насчитал на одной три мушки — вот уж кто набивает тут желудок досыта. Лишь инструменты на полках и крючках выглядели чистыми.       У них однажды — еще до рождения Джорджи — сломался приемник, и отец повел его в мастерскую. Дергал за рукав — па-а, а для ч-чего э-эта железка? а эта? а? — и озирался на хозяина, что следил за ним, пока разглядывал — запомнил крепкие руки и большой палец без ногтя — их приемник.       В каморке шипело радио. Мужчина — если прикидывать, немногим старше Грея, правда, как подросток, костлявый, и у него на руке Билл не досчитался мизинца — встал и поправил комбинезон, смахивая с одежды крошки. Поглядел на Грея так, словно ждал не то гнева, не то милости. Билл поджал губы — укорил себя за собственные раболепные мысли.       Мужчина потянулся выключить радио.       — Пускай. — Грей поднял руку, останавливая. — Как твои дела, Верн?       Радио Верн заглушил. Поглазел на Билла, бросив прищур с макушки до обуви — казалось с легким презрением, что у медсестер в глазах-словах отыскать несложно. Билл не остался в долгу и порассматривал скудный быт — газетенки, обертка с недоеденным сэндвичем на столе, рубаха на неровных плечах вся в пятнах да клепаная кружка темного варева. Так и живете?       И я. Вроде так и живу.       — Все путем, сэр, — ответил Верн. — Все путем.       — Позволишь нам пройти? Хочу показать Уильяму мастерскую.       — Ясное дело, не воспрепятствую.       — Славно. — Грей кивнул на стол. — Как кофе?       — Спасибо вам, сэр. Спасибо, — поспешил уверить Верн. — В жизни лучше не пил!       Он сложил пальцы и начертил в воздухе линию — муа! си манифик! Билл спрятал смешок. Им бы со Стэном в одном номере выступать — вот те на, сиамские близнецы.       Но ему показалось, что Грей тихонько вздохнул.       — Как-нибудь зайду к тебе на чашку, Верн, — сказал он.       — И как вам пиджачка не жалко спускаться-то в нашу темень?       — Пускай об этом переживают Голди и Дасти.       Верн усмехнулся. Улыбка кривая — в ней Билл тоже не досчитался пары зубов.       — Как полагаешь? — Грей кивнул на радио. — Макс Шмелинг побьет Луиса в этом году?       — Фриц? — он фыркнул. — Да ни в жизни, сэр.       Грей тоже улыбнулся.       — Хорошо, поверю тебе.       — Зуб даю. — Верн хлопнул себя ладонью в грудь. — Вот увидите, сэр. Я ж… Мы ж их в стодневке. Знаете как — ух-х!       Он взмахнул рукой и будто бы схватил что-то — фрицев поганых! ух-х — в кулак.       Бокс Билла не волновал — ну разок-два подслушивал, что пацаны в школе говорили. Некоторые болели за Шмелинга, и пара ребят даже сцепились из-за него во дворе, как девчонки со штопаными юбками и грязными волосами, что не поделили, кто из них больше похож на Джин Харлоу.       Приятно, что мир не слишком изменился, пока он здесь.       Грей положил руку ему на плечо.       — Не будем тебе мешать, — сказал он. — На случай если сюда кто-то спустится…       — Ясное дело, — кивнул Верн. — Дам от ворот поворот, чтоб вас не тревожили.       — Я могу взять?       Грей указал на незажженную лампу, что ютилась у стола. После кивка Верна — конечно-конечно, тока там фитиль нада будет подновить — захватил ее, словно она ничего не весила. Лишь ручка скрипнула, когда лампа качнулась в руке.       — Доброй ночи, Верн.       — И вам доброй, сэр. И вам доброй.       Взгляд перевел с Грея на него. И у Билла пошли мурашки по спине — Верн ухмыльнулся и беззубо похихикал.

***

      Билл прижался к стене спиной — ждал, пока уборщицы пройдут мимо. Эхо шагов ненадежное, прям как пласервиллские сплетни, и он выглянул из-за угла убедиться, что они свернули на лестницу и не заметят его блестящих глаз в коридорной тьме.       Одну из женщин Билл узнал. Разок видел, как она убиралась в кабинете Грея. Стиснул кулаки — з-закричать бы сейчас, з-зашипеть-оскалиться, как буйный, от отвращения утратив рассудок. Самому стыдно за них.       Как же все тут боготворят Грея. А-г-х-х — невозможно ведь!       Ловят каждое его словцо да улыбку. Прячут за пазуху и, может, еще в какое местечко поукромнее, когда вечерами запираются, чтоб помыться в серой после купания всей своей детворы воде. Вздыхают, небось, глядя на муженьков Вернов. Ну и что, что те однажды дали фрицам прикурить, — кого красят бедность, голод да кошмары с войны?       Не худшая участь, право слово. Им хоть с Леонардом Брауном спать не приходится.       Так людям самим за счастье себя унизить. Что смысл в демократии, если один черт не равны голоса — будто их звездочки с экрана оберегают, как статуэтки святых. Не преклоняйся и не служи им — как же, как же. А в материной церкви заметили, что у Девы Марии теперь лик Кэтрин Хепберн, или пока не разглядывали ее вблизи?       Он тоже не сразу распознал Грееву личину. Не киношную — никакого грима и накладных когтей, задачка посложнее, чем у того продавалы с Орлоком. Он — часть этого места, подкормленная страхами — вон какой здоровый и сильный — сытая, вымоленная. Он — часть.       Билл затолкал нож глубже в рукав. Если Господь еще слушает молитвы отсюда, пускай даст ему немного удачи. Стены не развалятся, бури не улягутся в Оклахоме и мама вновь его не полюбит. Но за себя тоже стыдно. Хоть попробует вину искупить.       Билл прошел по пустому коридору — уперся носом в дверь. Надпись на ребристом стекле:       Роберт Морис Грей       Доктор Психиатрии       Он ослабил рукав и перехватил рукоять ножа. Потер языком край сломанного зуба — не успел сгладить ноющий скол едой, вот и лез туда вечно.       Вновь приник к стене, будто мыслил слиться с этой плиткой, с болотными коридорами, даже с чешуей монстра готов был. Говорят, чтобы убить монстра, нужно самому стать им.       За стеклом мигнул искаженный силуэт. Билл поднял лезвие для удара.       Ручка двинулась вниз.

***

      Грей поставил лампу возле зеркала. Комната подхватила отсветы, что сухие ветви подбирают лесной пожар, — гарью на хирургических инструментах, золой на стеклянных флаконах да медных ручках. Словно подношение древним богам, огонь скопился в треснутой ванне — как грузная лодчонка, которую шторм выбросил на берег и разбил о скалы, посреди комнаты.       Билл подергал рукав, гоня мурашки, — поглядел, не прячется ли кто по углам да теням. Грея он знал несколько лет — такой человек не станет расшаркиваться перед Брауном и делать за него грязную работу, но вряд ли его тревожила судьба глупого пацаненка. Он глядел на жизнь, словно купил билет в кино, лукаво усмехаясь и оттягивая зубами алую ленту «Red Vines» — мол, ну давай, попробуй, потешь меня. Вот и свиньей на бойне — раз! и насадят на крюк — Билл себя не чувствовал. Его будто скоренько подкрасят, приоденут и отправят к отчиму, как мертвеца в открытом гробу.       — Интересно, — выдавил Билл.       Грей лишь хмыкнул.       Он снял пиджак и повесил на спинку стула. Избавился от жилета с часами, пристроив рядом, — засучил рукава, и кожу взбугрили молнии-тени вен в бликах горелки. Билл видал фотокарточки Макса Шмелинга и других боксеров, мог бы целый доллар поставить на то, что Грей пристойно продержался бы против любого из них.       Лучше бы против Брауна выступил. Досадливей всего, когда те, кто может твою жалкую жизнь получше сделать и им бы это лишь пары неудобств стоило, притворяются, что ничем помочь не способны.       И мурашки все никак не унимались. Погулял-погулял по столу — лизнул ланолина из банки, сточил контуры пламени о край скальпеля — бродячий блик. Может, Грей передумал ждать встречи с тем бельгийским доктором — после выходки в кабинете решил, что с новыми методами лучше не затягивать, чтоб точно никому их тайны не разболтал.       — С-слушайте, — произнес Билл. — Спасибо за прогулку. Но дав-вайте вернемся?       — Да брось ты, — ответил Грей. — Ты же сам говорил, что тебе надоело в лечебнице. Разве нет?       — Но мы еще здесь.       — Тогда скажи спасибо, что я тебя развлекаю.       Он сунул указательный и средний пальцы в нагрудный карман пиджака и вытащил простенькую фляжку. Развинтил ее и сам сделал глоток — протянул ему.       — Что это?       — Виски. — Грей качнул флягу. — На, расслабься. Глотни.       Билл прижал флягу к себе, лишь бы не выскользнула из ледышек-рук, и в нос шибануло запахом алкоголя — плеснулся на пятнистую рубашку новым пятном.       — В-вас попросил Браун?       Грей откинул голову.       — Заладил, — выдохнул он. — Браун, Браун. Хватит уже. Давай. Пей.       Он сложил руки за спиной и сделал поворот, прохаживаясь по комнате. Билл поднес горлышко к губам и поморщился — от одних паров, как пропойца с нетвердым шагом и похабной тянучкой-песней, запьянеть можно. Вино он пару раз в церкви пробовал, крепкий алкоголь — никогда. Пока «Сухой закон» не отменили, дома из спиртного водились разве что отцовские мечты о винодельне, ну а после мама не покупала даже бренди для выпечки. Тревожилась, видать, что ее единственный сынок станет дебоширить и переберется к бродягам на Шедоу-Ран.       Таким взрослым сделался. Отметил день рождения здесь. А ничего, кроме мальчишечьей жизни да пары поцелуев, испытать не пришлось.       Глоток опалил горло, будто хлебнул горячей смолы. Плечи дрогнули, Билл скривился и сцепил зубы — соплячье отвращение спрятать. Да от Грея с его охотничьими зрачками разве ж что скроешь?       — Не нравится? — спросил он.       — Не распробовал пока.       — Тогда пей еще, — велел Грей и махнул рукой, мол, быстрее-быстрее.       Билл сглотнул, силясь протолкнуть горечь по пищеводу. Желудок не то от нервов, не то после жиденького ужина поднывал — уж лучше виски его не потчевать. Только раздразнит, что голодных фабричных работников на забастовке бунт бунт бунт! на корабле.       Флягу Билл протянул Грею и глянул на него снизу вверх. Комнатка в дрянном свете крохотная, и они будто ближе друг другу сделались, как обманчиво близкой кажется вершина горы, а с нее — звезды.       — Р-роберт…       Грей шагнул к нему и вырвал флягу из пальцев. Схватил за волосы — в губы впилось горлышко, стукнув о зуб.       — Если ты сам не можешь.       Запрокинул ему голову. Билл слепо взмахнул руками — мелькнула комната — потемнела — вспыхнула боль на затылке. Словно раскаленное железо потекло прямиком в горло, и пришлось пить — больше больше больше глотать — глотать, чтоб не захлебнуться.       Как глупые мальчишки гибнут, угодив в водоворот на реке.       Говорили ведь не гулять       на убой       в незнакомых местах.       Билл упер ладони в грудь Грею. Наугад двинул коленом. В запястье вцепился, будто грязными ногтями мог пробить вены под кожей.       Грей его отпустил.       Перед глазами замигало-заплясало — нет, все тело зашлось       жар озноб жар озноб       Билл свалился на колени, кашляя — отхаркиваясь, как кот из глотки гонит шерсть. Слюна горькая, словно его уже желчью стошнило — резануло сквозь нос — не то сопли, не то виски хлынул обратно.       Грей отставил флягу на край ванны и вытер ладони о полотенце.       — Ну вот, — сказал он. — Можешь же.       Билл скосил взгляд — через слезы разглядел очертания двери. Если увидят его одного на улице ночью, на месяц свяжут.       Плевать плевать! Сейчас только оттолкнуться, прыгнуть, дернуть за ручку и       Ноги повело. Свет — от духоты прогорклый — размазался по комнате, как биение сердца, и Билл упал бы, если бы Грей его не подхватил.       Перебросил за шкирку через край ванны, будто мешок со слизью да очистками, какие таскал по указке поварих до ломоты.       Мышцы — что желе, забытое на разжаренной кухне.       Билл схватился за бортик, чтоб поднять себя, и паутинчатые трещины зашершавили на руках.       — Ч… В-выо-х-х… — Задохнулся сухими хрипами.       — Если стошнит, заставлю убирать, — сказал Грей.       Он потянул вверх его рубаху. Руки путались, носок ботинка дыряво скользил по полу. Лицо накрыла ткань с тускнеющим светом, как мальчишки шутят друг над другом и набрасывают исподтишка холщевину, как просыпаешься ночью один в духоте — думаешь, что мертв.       Будто саван.       Билл сам сбросил рубаху на пол — все еще живой. Даже слишком живой — свет с горелки глаза взрезал, виски в горле стыл тошно — но разум больше не туманил, и это главное. Билл уперся руками в ванну и рванул изо всей силы.       Юркий, быстрый, — всегда от полицейских, монстров, желтых глаз да псины Элвина Марша сбегал.       Грей толкнул его коленом, чтоб осадить. Навалился сверху, вдавив в борт животом. Фляга цокнула, изливаясь по стенке ванны да хлестая по трещинам-желобкам. Билл зажмурился — закусил крик, выдох, мычание, рвоту — надвое же его сейчас переломит, а!       — Будешь кричать, сделаю больно, — сказал Грей.       Разве не собирался? Наказать или покалечить, чтобы знал свое место. Чтоб он…       Вытянул шею поглядеть на него одним глазом. На свету вновь половина лица, прядь волос озорная выбившаяся, испарина на лбу. А глаза, словно монумент больницы — глухой и тусклый.       Грей схватил его за голову и качнул с силой — точно погрузил в кипящую воду — в ритуальное пламя, что собирал в чаше для своих варварских богов.       — Будешь дергаться, сделаю еще больнее, — добавил он.       И спустил до колен его брюки. Подхватил под мышки, чтоб не осел, и подтянул выше обнаженную задницу.       Так вот о чем он? Вот что...       Если б от стыда можно было умереть. Ох, если б только. Что Грей там разглядывал? Срамную дыру, волосню, вот это все пацанячье, что и жене-то мужья не показывают?       Билл прижал руки к себе, втянул плечи, будто так его не тронут — будто сломает ребра, а там и сердце насадит на острый край.       Грей дотянулся до стола, взял — скальпель? нож? Плеснул меж ягодиц холодным-липким и стал растирать — Билл стиснулся от холода, дергался от стыда да щекотки, пока под его пальцами вязкая хлябь грелась.       Гладил Грей почти любовно, будто издевался над плененным диким зверем, которого припер копьем к подножию неприступных скал.       — Н-не надо. Р-ро…       Ж-ж-жа-жалкий скулеж.       Запамятовал, что голос отнимают при входе в лунный дом вместе с любимым бульварным чтивом. Променивают на плесневелые окна и заусеницы у ногтей, на койку с загаженным вонючим матрасом, на       Ладонь с клейкой влагой легла на бедро. Другая рука коснулась костяшками ягодиц, между них уперлись пальцы — один толкнулся будто на фалангу вглубь. Билл замычал, зажмурился сильнее прежнего — хрустнул зуб, и кусочек прокатился по языку.       Он хлопнул себя по губам — заужился вдоль борта, как змей на речном берегу. Пальцы выскользнули. И вместо них Грей под колено ногой двинул — от боли за веками разлетались хлопушки-звезды.       Руку принять пришлось. Позволить ему внутрь себя, словно чертов леденец на палочке — мерзко и больно, когда Грей нанизал на второй. Пальцы вощеные, крупные, но не больше чем…       Ладонь слишком хорошо помнила. Нет нет       ннетнетнет пускай хоть убьет       Не так уж много свободы между копьем и скальной глыбой — под тяжестью Греевого тела. Горько усмехнулся бы, будь у него силы на это, — малость легче стало от того, что Грей теперь туда не глядел.       Билл сжал кулаки на другом краю ванны — волосы покачивались на лице.       — Не жмись, — сказал Грей.       Да как не? В кишке зашипела боль. Ныла — будто трескалась. Для этого, выходит, ее сохранил?       Второе бедро ладонь обмазала — сверкнула печатка, будто монстр ожил под светом горелки и зубы оскалил. Пальцы — грязные же, и как самому не противно после его — у паха впились, чтоб свои толчки через кожу нащупать словно.       Словно доктор. А здесь болит? А тут?       И здесь. И тут больно. Везде жжет.       Билл раскрыл рот спросить. Крикнуть — зачем вы это делаете? Чего вам не хватает? У вас же дети и жена. Вы врач.       Но вдруг заметил, какой тощий у него теперь живот — как светом тенью светом тенью пошли ребра. Казалось, видел собственный скелет без плаща из кожи. Шкуру его пускай Грей у себя в кабинете повесит или расстелит подле камина дома.       Нашел за десной кусочек зуба и сплюнул в ванну. Словно богам подношение. Было бы кому.       Было бы за что. Не уберегли ведь.       Что бы теперь мама сказала?       Теперь не захочет его домой. Испорченный для нее да ее церкви — такую грязь брезгуют горничные тронуть — метлой гонят — а, опять прибилась голытьба.       Кружевным платком не сотрешь хлюпающие шлепки с гортанным ды       х-х-ха-а       Или это кровь шумела в ушах.       Он думал о руках Грея, что выщупывали внутренности под тазовыми костями. Он думал о пятнах света на полу, которые топчут, разбредаясь по койкам, мальчишки. О густом воздухе, что кружит голову запахом цветов, стоит сойти с дороги — гляди, сынок, чтоб не пропасть среди них — как бы среди них насовсем пропасть.       Думал о Луне, что спеет на ветвях сикоморы, и о перезревшей мякоти виноградин.       Думал о том, когда нужно было отказаться, сбежать, не вестись — вот же пустая башка. И еще немного о том, что он этого не заслужил.       Сзади чавкнуло — потекло из него, но сжаться-стиснуть не смог — а вдруг навсегда так?       Билл повалился на борт ванной. Без сил с нее сполз — ноги не слушались, словно чужие — словно все тело чужое — словно его тоже отняли. Тоже навсегда?       Грей поднял полотенце, вытерся сам — Билл лишь мельком разглядел, что внутри него было, — и бросил ему.       — Ты же хотел узнать, — сказал Грей, застегивая брюки. — Видишь, не так все плохо.       Билл прислонился щекой к ванне, будто ребенок — в бок мягкой игрушки перед сном, — взять бы полотенце и макнуть между ног, но оно ведь изгаженное все. Дрожь шевельнуться не дала. Обхватил себя и сжался в ком — бледный, слипшийся, подгнивший, что сам бы из кухни на свалку вынес, пока не почернеет и не разнесет по всему зданию заразу.       Он спрятал голову под сложенными руками, всхлипнул, давя слезы, и все равно разрыдался.       Такое ж разве за целую жизнь выплачешь?

***

      Билл сунул белье под матрас, напевая легонький, как птичья песня, мотивчик.       Постирать бы, как останется один, — ну сколько ж возни потом с засохшими пятнами. Главное еще, чтобы мама не взялась разворошить постель и свежее постлать — одарит его таким взглядом, будто он рукоблудил прям в церкви перед алтарем.       Лучше бы совсем кровать не трогала. Ему что, делать вид, что у него свято-пусто в штанах? Стыдится так, словно у нее двоих детей нет.       Ну ясное дело. Супружеское ложе — не рука, носок да простынь. Нашел что сравнивать.       Ой, да и какая разница, что там мама скажет? Это будет когда-а-а-нибудь, не обязательно, что будет вообще. Пускай она считает его уродцем — это правда так, что с того? — даже у уродцев бывают неплохие деньки.       Надо же, сколько смелости от поцелуев — да еще и под локоток со святотатством — обрел. Фьюу-у-уить!       Он оглядел себя еще раз — вродь не замарал ни рубашку, ни шорты. Спрятал рисунки под стражу горгульи. Искры под кожей, где Грей трогал — хватал — целовал — ласкал, унялись, и Билл приберег их, чтоб ночью закрыть глаза и вдохнуть в них свои фантазии.       Двинулся в гостиную, насвистывая под нос тихонько, — словно прогуливался в Сакраменто по райончику Уотерфронт, забрасывая в рот карамельные орешки из бумажного стакана. В зеркальце — мама звала его сачком, что ловит свет в пасмурную погоду, — заприметил дурашливую улыбку. Да только сам тучей хмуриться не спешил. Можно ведь и ему разок в жизни подольше попроказничать?       Нацелился слопать кусок пирога, раз тот остался без присмотра. Да и кинуть ухо, пока мама с Греем говорили на веранде, если Грей еще не       Не ушел! Билл отломил неровный шмат и прилип к окну.       Грей с мамой стояли на ступенях. Он надел шляпу и сделался вмиг таким серьезным, словно в спальне ничего не было. Мама сложила руки на груди — но она такая серьезная всегда.       Говорили они тихо. Билл не разбирал слов — лишь стрекот вопросов матери и ответы Грея низким голосом. От звучания будто подрагивало кухонное стекло.       Или это поджилки тряслись?       Билл спрятался за вуалью, пожевывая пирог, и взгляд — точно косые лучи света — гладил Грею щеки. Эх, жаль, что пальцы не были посмелее.       Да и разговор к концу подходил. Мама поднялась на ступеньку. Грей спустился на одну и кивнул Шерон. Ступив на землю, обернулся, и Билл загрезил, что этот взгляд предназначен их общим тайнам и лично ему.       Стоило лишь колесам «Паккарда» взбудоражить пыль и поднять местечковую бурю в последних солнечных отсветах, Билл смахнул с губ крошки и выскочил из дома. Мама повернулась и глянула, словно не признала — словно не ожидала, что в доме кто-то есть, кроме нее.       — Что? — спросил Билл.       Нахмурился — сачки не зря дырявые, все хорошее настроение мигом растеряли.       Она промолчала — молчание встревоженное и тяжелое, словно перед дурными вестями. Такое хранят для родственников больных, которым гибель в затылок дышит. Для сирот, что тянут лодочку-ладонь и просят, нет ли для них местечка, работы, хлеба. Или для детей, которым язык не поворачивается сказать, что умер их отец.       Испытал уже на себе.       — Что, м-мам? — повторил он.       — Иди сюда.       Мама протянула к нему руки.       — Да в чем д-дело? Что он тебе ска-азал?       — Билл, пожалуйста, — попросила она.       И сама подошла к нему, чтоб обнять. Билл постоял пару секунд и тоже положил ей руки на спину — мыслишку согнал, что обниматься ей с ним не очень-то и приятно. Сама же попросила.       — Сейчас такое плохое время для мечтателей, — пробормотала она. — Если…       Оборвалась поцелуями в плечо. Сжала его крепко и гладила по волосам, как будто не Джорджи, а он исчез — возвратился вот-вот.       Плохое время или хорошее — Билл ничего с собой поделать не смог. Улыбнулся смущенно и сам прижался крепче. А вдруг еще общий язык найдут с ней? Бывают же чудеса на свете?       — Что, мама? — переспросил он тихо. — Что т-такое?       — Что, если я не смогу тебя защитить? — прошептала она. — Тогда что?

***

      Грей сидел на полу, облокотившись о стену. Взгляд прилип к подошве его туфли, словно жвачка, — Билл все равно знал, что Грей на него смотрит, точно из желания поглумиться над поверженным врагом.       Хоть какой же это поединок? Грей просто глядел на умирающего крольчонка, который попал под колеса «Паккарда». Да только крольчонок жался к ванне, всхлипывая и через силу глотая воздух, — продолжал жить.       Добить носком туфли?       Полотенце Билл скомкал липкой — более липкой — стороной внутрь. Год ходил в общий нужник, но там перегородки есть и хоть капля приватности. Если кто из ребят засмотрится лишний раз, поколотить — плевое дело. При Грее подтирать задницу тем более стыдно.       Это ведь Грей должен стыдиться. Разве нет?       Билл, зажмурившись, наскоро вытерся и подтянул штаны. Касаний, взглядов на себя избегал — он словно подцепил в больнице кожную болезнь, вроде проказы, и самого себя тронуть боялся, чтоб сыпь да бляшки по всему телу не разнести.       Думал, внутри разболится сильнее — да лучше бы там сильнее болело, честное слово. Боль хоть осязаемая, у нее есть края-контуры, ее унять можно, перетерпеть, залечить. Даже если кишку штопать придется.       Билл отбросил полотенце вместе с пятнами ланолина — семени — крови? Как ему теперь назад идти? Ребята засмеют, если хоть что-то заметят. Даже если только разглядят заплаканные глаза.       — Да хватит…       От голоса Грея сжался, словно хлестнули бичом.       — Да хватит давить кислую мину, Уильям, — договорил Грей. — А как ты думал, это происходит?       Не в пыльной комнатушке на бортике старой ванны? Не одурманенным, словно все кости вытащили, освежевав добычу? Не будешь кричать, сделаю больно?       Не так?       Билл потянул носом и утер лицо ладонью. Щеки саднило от слез — если бы Грей еще час назад его таким увидел…       Грей приподнялся — Билл потерял вдох — а вдруг сейчас он?       На стуле зашелестел пиджак.       — Будешь?       Сернистый запах спички пробился сквозь заложенный нос. Грей закурил сам. Сигареты бросил рядом с ним — к коленям прикатилась зеленая упаковка «Lucky Strike» с большим красным пятном. Билл съежился от хрустящего шороха спичек в коробке.       Померещилось — не то алкоголь, не то дым еще голову туманит. Не то от вязких касаний между ногами мутило до сих пор.       — Надумаешь — бери, — произнес Грей.       Одно колено согнул, чтоб положить руку, — сигарета плыла в боковом зрении огоньком, словно рыбешка на мели. Пепел он на пол стряхивал. Расслабленный — точно уставший человек после тяжелого дня, который знает, что хорошо поработал и больше сегодня работать ему не придется.       Билл сглотнул кислую слюну вместе с обидой — а она ничуть не слаще. Чего ждал? Что Грей его полюбит?       Расстилался перед ним, точно Верн да медсестры все вместе взятые.       Сплюнул на пол — слюна слишком уж горькая, и за манеры теперь некому корить.       — Знаешь, Билл, — сказал Грей. — Ты был прав.       Билл открыл рот, чтоб попроситься обратно — разве не сделал уже все, что хотел, — мало ему? Да голос затерялся, как ребенок, отпустивший руку матери в городской толчее.       — Насчет Леонарда. Его бесило, что ты мешаешься под ногами.       Сделал затяжку, раздувая пламя, и медленно сцедил обратно дым.       — Это даже обидно, — добавил он. — Половина моих мальчиков на английском знали только «сэр», «прастите» и «халасо». А с тобой… — Грей усмехнулся. — Это похоже на соитие с разумной формой жизни.       А остальные мальчики так же плакали?       Кто-нибудь из них отбивался?       Проклинали на своем языке?       — Нет, Мэдди, конечно, не дура, но сам понимаешь… — он повертел рукой. — Знал бы ты, сколько за тебя могут дать в каком-нибудь подходящем месте.       И указал на него жаром на кончике сигареты.       — Когда я учился в колледже, мы с друзьями ездили в Чикаго. Полагаю, парни пытались шокировать меня — пф-ф, — Грей фыркнул. — Повели на шоу, где пацаны-азиаты передергивают друг другу на сцене. А после шоу ко мне подошел узкоглазый и спросил, не хочу ли я потратить десять долларов на неземные наслаждения. Веришь? — усмехнулся он. — Так и сказал. Я дал ему десятку, ну а он отвел меня в комнату. Кровать, четыре голых стены, банка вазелина и мальчик. Пацан пообещал, что будет халасо, сделал все по-французски, а потом стал на колени и локти и у-у-у… — он присвистнул, — эти деньги стоили того.       — Зачем вы мне это г-говорите? — пробормотал Билл.       Голос вырвался сухим и слабым, словно руки старика. Но все же это был голос. Его. Его собственный.       А тому мальчику как сделалось?       Где он теперь? На улице? В другом лунном доме? Под землей — словно очистки в выгребной яме — мама, посмотри, где мы! посмотри на них.       — Хочу, чтобы ты узнал, что такое жизнь, — ответил Грей. — Ты бы видел эти вечеринки, Билл. Когда я ехал домой, я просто молился богу, чтобы у меня не было сифилиса.       И хохотнул — повернулся боком, указывая на себя.       — Будет обидно потерять такой профиль, правда?       Билл ничего не ответил. Лишь бы Грей оголодал в разговоре — тогда отпустит ведь?       Пока что курил молча.       Около ванны Билл заприметил рукав рубахи. Всего в паре шагов от своего хлипкого укрытия, но встать — посмотреть Грею в глаза…       Поверить, что ему придется дальше идти так — с этим.       Просыпаться с этим каждое утро, ложиться с этим спать каждую ночь, намазывать это на хлеб и с этим толкаться в очереди за зубным порошком по вечерам. Сколько ни три мочалкой — хоть до красноты, хоть зови на помощь Голди и Дасти, хоть маму проси — въелось.       Грей потушил окурок об пол.       — Подай сигареты, — попросил он.       Билл с места не сдвинулся — дернулся, когда Грей пересел к нему. Теперь взгляд будто содрали с туфель и к полу прибили. Словно вот он глянет Грею в глаза и придется признать, как к нему отнеслись и что с ним сделали. Словно любой теперь увидит, как с ним можно — словно вновь урезают дневной паек — говорят, что протянешь без ужина, а потом верят, что тебе и не требовалось никогда еды столько же, сколько и всем.       Грей забрал спички и сигареты. Поднял рубаху и кинул ему.       — Надень, — сказал он. — Сил нет смотреть, как ты дрожишь.       Мог бы шлепнуть в ладонь десятидолларовую купюру — столько стоил? Правда мальчики, что знали лишь сэр-прастите, вряд ли что-то с тех денег видели, — наверное, и солнечный свет на лице ловили реже, чем он.       Билл накинул рубашку — тепло ткани согнало дрожь со спины, как стервятника с насиженного места, — или птица улетела, ведь глядеть больше не на что — ни на бледную кожу, ни на впалый живот да каркас из ребер, словно внутренности вот-вот вывалятся наружу.       Не расстроился бы.       — Меня уговаривают пойти в политику, чтобы ты знал, — усмехнулся Грей. — Отец считает, что работа врачом поможет мне в карьере. Хороший публичный имидж, видишь ли.       Ему бы в голливудские актеры пойти — и профиль пригодится, и люди словно его обожать научены.       — Генри меня упрашивает, — Грей вздохнул. — Мэделин тоже хочет все эти выступления и красные ленточки. Даже брат говорит, что лет через пять я стану мэром Сакраменто, а потом, чем черт не шутит, губернатором. Представляешь? Услышишь однажды мой голос по радио.       И вновь усмехнулся — сбил пепел, словно семейные упрашивания.       — А ты никому ничего не сможешь рассказать.       — В-вы так думаете, — пробормотал Билл.       — Би-и-илли, — улыбнулся он. — Не обманывай себя. Знаешь, о чем еще я сейчас подумал? Эти мальчики такие молодые. Как считаешь, где теперь твой Джорджи?       — Это не п-правда, — процедил Билл.       Он поднял взгляд. Но Грей сам на него не глядел — откинул голову, прикрыв веки. Может, вспоминал, как халасо когда-то в комнатке с голыми стенами и кроватью было. Может, подставлял лицо лучам будущем славы.       — Не говори, что не знаешь, как твой отчим заработал свое состояние, — сказал он. — Леонард продает защиту подпольным винодельням и публичным домам. А ты, кажется, говорил, что твой отец служил у него бухгалтером? Так?       Билл стиснул кулаки. Словно мысли о погибших брате и отце напомнили, что он человек, что у него когда-то был дом. И люди, которых он любил. И которые его любили.       И чего стоили украшения на материных руках.       — Его же застрелили? — спросил Грей.       Взгляд перевел на него — кулаки заметил, но ему-то бояться нечего — мальчишки из лунного дома только таких же оборванцев напугать способны. Что ты собираешься сделать этими кулачонками, а, пацан?       Вот если бы в одном из них был зажат нож.       — Наверное, узнал что-то лишнее.       — Вы лжете, — прогнусавил Билл.       — Рассказываю, как обстоят дела, — Грей хмыкнул. — Может, мне интереснее, когда ты сопротивляешься?       Его радужки мигнули в свете лампы, и дрожь пролилась за шиворот — Билл уже видел эти мутные, горящие золотом, глаза-монетки — когда среди виноградников заглянул в самое сердце тьмы.       — Ты знаешь, лет через тридцать я тебя вспомню, — усмехнулся Грей. — Не вспомню твоего имени. Наверное, даже не подумаю, жив ты еще или нет. Но я вспомню, какая была изнутри твоя задница.       Билл молча глядел ему в глаза, все сильнее стискивая кулаки — почти чувствуя рукоять, зажатую в ладони.       Вложил — вбил в него черноту. Словно горгулья с печатки свилась кольцом у горла, отравляя его изнутри, куда бы ни шел.       — И это все, что от тебя останется, — добавил Грей.       Беречь нечего — так выходит?

***

      Билл целился в живот. До шеи не достанешь и, чтоб добраться до сердца, грудную клеть не пробьешь. Нужно искать слабое место, как у дракона — да как у любого монстра.       Грей закрылся от удара.       Поздно.       Поздно! Лезвие погрузилось в плоть — сопротивление ткани — кожи — мышц ослабло на миг.       — Ч-черт, — просипел Грей.       Билл приготовил второй удар. Боль прокатилась по запястью, и нож стукнулся об пол со стальным эхом. Грей схватил его за руки и сгреб, притиснув — зажав между болотной краской и своим телом.       Ха! Бывал уже здесь.       Жалел лишь, что раньше не отбивался, не кусался, не молотил резвее — страшился гнева. До чего тошно потом на себя в зеркало глядеть.       Ударил коленом в бедро. Нацелил локоть в бок, чтоб раздразнить рану. Словно бьешься о чертов камень — да и они не вечные, если колотить колотить колотить. Грей сквозь хрип прижал его руки к стене и навалился сверху.       А у него еще зубы есть. Ломаные пускай.       Наточенные пускай.       Билл кусанул за руку — Грей попытался стряхнуть его, словно бешеную псину. Так и слюной заразит. Так и вдвоем их пристрелят.       Никакими деньгами не откупишься.       — Билл, хватит!       Запястье вырвал изо рта. Билл пустил в ход когти — да ради него их нарочно ломал! Нравится? Нравится? Будешь кричать, сделаю больно. Будешь дергаться, сделаю еще больнее.       А как ты думал, это происходит?       Едва Грей перехватил его руку, стукнул лбом подбородок — скривился сам, и звездочки по вспыхнувшей черноте пошли — а пускай Грею сильнее болит. А пускай попробует, пускай разжует, глотнет — захлебнется хоть.       — Да хватит уже!       Грей отпустил его и — перед глазами рябь стояла, не успел садануть вновь — рывком развернул к стене. Вжал в нее — как бы скулу не раздробил, как бы не переломал ребра — крохкие, словно сбитые из дрянной муки с жучками да мусором, как больничный хлеб.       — Билл, ты так себя ранишь.       В коридорных кишках заслышались голоса — захлопали шаги. Звездочки звездочки звездочки хлынули рекой — Млечный Путь обмелел, как ручей в засуху, — одни лужицы коридорного освещения остались.       — Где Д-джордж?       — Успокойся. Тише, Билл.       Оттолкнулся — ударил спиной. Локтями заколотил, лишь бы хоть раз попасть — разок чтоб попробовал своего лекарства.       Горькое? А здесь? А тут болит?       — Где он? Вы знаете! Знаете!       Он выплевывал слова, будто яд из змеиного укуса, — не заметил даже, как медбратья оттащили прочь за руки. Скалился — Грея не прикончил, но рубашку ему запятнал. Уязвимый из плоти и крови, смертный, как и любой человек. Оттого лишь громче кричал ему — оттого лишь сильнее его ненавидел.       Замолк, когда бросили в изолятор.       Держали крепко. Раздели до стылой наготы — окатили водой, чтоб присмирел. Словно на него уже нагим глядеть не зазорно. Будто разделывают мертвое тело, что безымянное — безликое — бесполое. Чем они лучше Грея? Никто его не слушает — на голову больной, да? — да чем вы лучше, вы все?       Оставили его обнаженным одного.       Крики из глотки больше не рвались. Лишь взгляд под опухшими веками жегся да дыхание хрипело в горле. Клыки вновь стали зубами, когти — ногтями, а он —       расплакался, как самый одинокий на свете мальчишка, закрыв лицо и покачиваясь взад-вперед на голом холодном полу.       Любого лекарства горше.       Глубже всякой черной ночи и каждого ночного кошмара темнее.       Но и эти слезы схлынули в конце концов.       Билл убрал руки от лица, развозя сопли по щекам да по носу. Слезы, что задержались на подбородке, хлюпнули в лужу. Он поводил языком по ноющим зубам и скривился. Света не хватило, чтоб ногти разглядеть, но, ясное дело, пока отбивался, надорвал и их.       Дрожал поначалу от плача да гнева — теперь вот зазнобило от холода, что сидел в костях.       От такого желудок еще полнит спазмами — чтобы приучился к ложке да миске и большего не просил.       Билл вытер нос и приподнялся. Из окошка в двери накрапывал тусклый свет. Полоска луны из другого окна — крохотное, под самым потолком — серебрилась на воде — Билл прополз по ней к койке, поднимая брызги. Пощупал матрас — даже сквозь насморк почуял, как едко от него несет мочой.       Выбрал место у кровати посуше да посвежее — там и сжался. Если начнет ходить из стороны в сторону, как тигр в клетке, чтоб хоть немного себя согреть, вновь обольют.       Он поджал пальцы на ногах и притиснул локти к бокам. Мерзлый кончик носа силился пригреть на коленке, и, как бы в ноги пол ни давил, лишь бы не в костлявую задницу, сел на них. Собственное тело — что брюхо мертвечины или выеденный крысами скелет в подземельной тьме.       Достался все-таки чудовищу.       Пока он сидел — ждал кого-то, чего-то ждал — согласился бы что на смерть, что на милость, — Луна пропутешествовала к его ногам. Если бы можно было ею укрыться — если бы хоть кто-то позаботился о нем, словно родная мать. Кому он нужен теперь — даже маме стыдно будет улыбнуться щербатым ртом. Словно один из тех беззубых бедняков, которым он бросала пару монет, морща нос.       Его ведь могут оставить здесь — в камере, никому дела не будет — до его зубов, ребер, ногтей, кожи, до всех вкусов и запахов, что он в жизни распробовал, до того, что он любил и до сих пор любит, до воспоминаний о терпких летних вечерах и разговорах с отцом и уж тем более до его фантазий и грез о глупой взаимной любви.       Он вновь немного поплакал, положив голову на руки, — оказывается, привыкаешь даже к вони гнилого матраса, когда утешение — драгоценная редкость. К ступням прибился странный сон — бледный и ласковый, словно предрассветная дымка, — говорят, что именно так умираешь от холода.       Да только крольчонок все равно продолжал жить.       Дверь в его нору открылась.       Медсестра Миллер вошла первой. За ней — Грей. Они впустили немного света, и сквозь слезы да прищур Билл увидел, что Грей все еще в окровавленной одежде.       Так просто не сдохнет, а?       Гнев полыхнул в груди вместе с кашлем — или это температура разгорелась уже.       — Дайте ему прикрыться, — велел Грей. — Это вы можете сделать?       Медсестра подозвала кого-то и рявкнула, чтоб принесли простынь.       — Он вас чуть не угробил, а вы жалеете?       — Это не его вина. — Грей повернулся к нему. — Ты не сильно меня задел, Уильям. Мне хочется верить, что тебя это обрадует. — Он едва-едва наклонился. — Прости, что не могу сесть рядом. Сам понимаешь.       — Не п-ним… — передразнил он. — Ц-т-ньте!       Он схватил было матрас, чтоб в него швырануть, — не смог поднять с кровати.       Медсестра Миллер занесла руку — в свете Луны блеснула дощечка — нагоняла страх на местных ребят. Билл подался навстречу.       — Вы не з-з… что он со мной сделал! Не знаете!       Она хлопнула дощечкой по рукам — щелк по костяшкам, как учительница бьет книгой, чтоб у соседа не списывал. Билл закусил губу и кинулся за вторым ударом — добавки! еще! еще! — но Грей отвел ее руку.       — Что я сделал, Билл? — спросил он.       — Он… — Билл жадно вдохнул. — Он… П-принуждал меня. Сами знаете, к чему. Трогал в-ве…       Медсестра Миллер ахнула и замахнулась вновь — сейчас из класса выгоню! — лишь Грей вовремя ее остановил. Она обняла дощечку, будто родную, и покачала головой.       — Простите. Вы ж знаете, какие они. То Христом, богохульники, себя считают, то Бродягой из того фильма. Средь баб вон через одну актриска-певичка.       — Зачем мне врать? — выкрикнул Билл.       Даже если она хотела ему ответить, ее отвлекли — передали простынь. Медсестра бросила:       — На, прикройся.       Билл накинул простынь на плечи и сжал в кулаки, ткнув костяшки к губам, — будто выпить из них всю жгучую боль пытался. Променять на новые слезы, что собрались щекоткой в носу, как на банку с горгульей — пару апельсинов.       — Не тревожьте его, — сказал Грей. — Сейчас важно, чтобы он успокоился.       — Вам, небось, страх как неприятно их бредни слушать, сэр, — сказала медсестра. — Мы-то их к вашему приходу подусмирить пытаемся. Не доглядели этого.       — Все в порядке. Это часть моей работы.       Они словно обсуждали старого пса, который уже ни на что не годится, разглядывая уши и лапы, торчащие из конуры. А может, все-таки?       И щелк ружьем.       Не-е-ет, нет, они словно обнаружили паршивого щенка в выводке — таких, говорят, пораньше душить нужно, чтоб проблем с ними не наесться. Да жалко их, пока маленькие, хорошенькие и милые.       Его не жалко теперь?       Билл положил краешек простыни на матрас и поднялся, чтоб не смотрели на него свысока — Грей едва не чиркал макушкой потолок камеры, да и медсестра Миллер рослая. Глянул Билл на нее.       — Почему вы мне не верите? — прогнусавил он. — Сп-просите у В-верна. Почему вы не можете даже…       Она вскинула дощечку.       — А ну, заткнись, пока не надавала по губам.       — Не запугивайте его. — Грей приподнял руку. — Так вы только подхлестываете агрессию. Говорите спокойно.       — Вы так заботитесь о нем, сэр. А он? А ваша супруга? Что она скажет?       Грей коснулся бока.       — Боевая травма, — слабо усмехнулся он. — Все в порядке, правда. Я думаю, Мэделин отнесется с пониманием, хотя ее удивит такой хм… Необычный соперник.       Медсестра хохотнула — уж всяко громче приличного — и прикрыла рот рукой.       — Оставьте нас на минуту, — попросил Грей.       — Вы уверены? — Она протянула ему дощечку. — Возьмите. Сами ж знаете, какие они, когда буйные. И откуда только силища берется.       — Не стоит. Я справлюсь.       Она бросила взгляд на койку, потом — куда более теплый, ясное дело, — на Греев перебинтованный под рубашкой торс и вздохнула.       — Кликните, если что.       — И принесите ему чай, — велел Грей. — Добавьте пару капель лауданума.       Она хмыкнула, но перечить не стала и скрылась за дверью.       Грей шагнул к нему ближе и, чутка помешкав — покривив поджатые губы, опустился рядом с ним на корточки.       Уставший или задумчивый — морщинки у глаз прятала тьма, как актеры пудрой свои скрывают. В зрачках серебро отражения поселилось. Руки он сложил на коленях, расслабив кисти.       Пришлось напомнить себе, где эти руки бывали. Сложно вдруг стало ненависть подбадривать — вроде обычный человек, вроде такой же, как все, вроде и над бульварными журнальчиками вместе хихикали, вроде и целовались. Жаль, следов на теле не оставил — слишком уж ненадежные воспоминания.       Словно не шел через двор ночью, сдерживая слезы. Словно не впутался в перепалку до синяков на лице и вырванного клока волос, чтоб потом одному в заточении наплакаться вдоволь. Словно не сунул пальцы в рот по языку белесому от налета — сколько гниющих ошметков вывалилось. Сколько ему в жизни пятнадцать минут переломали.       Еще пленка в кинотеатре, наверное, не остыла, когда он вернулся в кровать.       — На полу холодно, — сказал Грей. — Может, пересядешь удобнее?       Тогда и вы ко мне? Душок-то отменный.       Билл поправил простынь, кутаясь до подбородка. Грей протянул руку, чтобы укрыть его ноги, но сам быстрее их под себя подобрал.       Ладонь Грей вернул на колено, словно бы примирения ради улыбнувшись уголком рта.       — Я скажу, чтобы тебе принесли что-то теплое.       Наш мессия. Ну пускай по всему лунному лому пройдется — раздаст горячий чай, теплые вещи да пару хлебов. Светлые надежды? Пф-ф, такое тут долго не живет.       — М-можете не прикидываться, — фыркнул Билл. — Я помню, что произошло.       — Билл. — Грей нахмурился. — Я не знаю, где твой брат, если ты о нем. И не могу знать. Насколько я понял, со слов твоей мамы, он погиб на реке. Ты это помнишь?       Он мог обвести вокруг пальца кого угодно — медсестру — Шерон — Верна — Мэделин — наверное, братец да друзья из колледжа и вовсе похвалили бы да выпросили сальные подробности. Но его не обманешь.       Если один раз увидел тьму в глазах, это навсегда.       — Это не п-последний нож в больнице, — пробормотал Билл.       Надеялся, что прозвучит угрожающе — помешался хрип в горле. Грей опустил голову и поднес к лицу руку, потирая бровь.       — Значит, придется лучше за тобой следить, — вздохнул он. — Пока я не найду способ тебя вылечить.       Грей потрепал его по плечу, и Билл дернулся от ладони. Грея это, кажется, не обидело — не разочаровало, не задело вовсе. Словно тьма не может ни обижаться, ни разочаровываться.       До чего гадко, наверное, — гадко носить такое сердце.       Грей поднялся, опершись о колени и расправив брюки. И Билл — больнее, чем от оголенных нервов в зубе, сделалось — прикусил губу до крови.       Он же когда-то любил этого человека. Любовь у него — словно семена четочника, что красуется алым в лесу, хоть разглядывай, как драгоценность, да в украшения вплетай. Главное, в рот не клади — смертью отравишься.       Словно сам исправил грязную ошибку, какой его любовь да фантазии — если б только о Грее — считали. И себя самого тоже — человека ведь не отделить от его любви. Да и любовь не вылечишь. Только ее саму покалечить можно.       — Я буду тебя навещать, — сказал Грей.       В коридор следом за его шагами пустился наутек лунный свет, да дверь надежно заперла его в комнатке. Билл переполз, устроившись на матрасе, и плотнее подоткнул под себя простынь.       Он улыбнулся. Хотя весело ему не было — было темно, как в Греевом сердце.       Зачем-то ведь он жил. Пока еще жил, пока еще мог за себя бороться. Ну или хотя бы за себя былого отомстить.       Билл поднял взгляд. Луна в крохотном окошке спряталась за облако — будто прокляв или благословив, она ему подмигнула.