Восходящий Империум

Урия Олатэр был стар. Не только телом, но и душой. Годы давили на кости, оседали свинцом в сознании. Ирония в том, что прожил он не так уж много — лишь перешагнул середину жизненного пути. Но годы эти были жестокими: войны, потерянные семьи, сожжённые дома, исчезнувшие уклады жизни. Эти мысли терзали Последнего Жреца церкви Молниевого Камня, пока он гасил свечи и подметал пол древнего храма. Урия пришёл в веру молодым и с тех пор наблюдал, как паства редеет с каждым годом. «Истина» Императора сделала своё дело. Религию объявили врагом, источником страданий. Каждый месяц приходили вести о разграбленных соборах, о храмах, превращённых в склады или снесённых бульдозерами. Ходили жуткие слухи о священниках, которых утаскивали в ночи. Многие святилища опустели — их служители бежали от императорских приспешников. Самые преданные прихожане умоляли Урию спастись. Он отказывал каждому: — Я жил для этого храма. Если потребуется — умру за него. В последние недели в древних стенах оставался только он. Лишь шум прибоя да ветхие свитки скрашивали одиночество. С тяжёлым вздохом жрец направился запирать дубовые двери — как вдруг раздался стук. Урия распахнул дверь, гадая, кто мог прийти в такой час. На пороге стоял человек в форме имперского офицера, темноволосый и внушительный. Их взгляды встретились — и жреца охватило неприятное ощущение, будто его рассматривают как образец для вскрытия. По спине пробежал холодок. Незнакомец протянул руку для рукопожатия: — Вы — отец Урия Олатэр, жрец церкви Молниевого Камня, верно? Урия, отряхнув тревогу, пожал руку: — Да. А вы? — Можете звать меня Откровение, — ответил странник. Жрец фыркнул: — Зловеще. Чем могу помочь, «Откровение»? На лице гостя мелькнула гримаса, прежде чем он продолжил: — Мне нужен ваш совет. В интонации сквозило отвращение — человек явно ненавидел саму мысль просить о помощи. Урия за долгие годы научился распознавать гордыню во всех её формах. — Конечно, сын мой. Проходите! — улыбнулся жрец, широко жестикулируя. Он повёл гостя к скамьям, наблюдая, как тот изучает фрески и росписи. Урия всегда гордился церковным искусством. — Работа Изандолы Вероны? — тронул странник триптих на стене. — Давно не видел её картин. Лицо жреца оживилось: — Десятилетия прошли с тех пор, как кто-то узнал её стиль. Мой предшественник получил этот дар после её визита на проповедь. — Три картины изображали ключевые сцены учения: нагие фигуры в утопическом саду. Поединок золотого рыцаря с серебряным драконом. Существо из света с механическим нимбом. Незнакомец молча созерцал их минуту, затем резко повернулся: — Вы знаете, какая участь постигла великие храмы Терры? — Урия взглянул на его мундир. Впервые за вечер его охватило настоящее беспокойство. Старый жрец вздохнул: — Да. Их разрушили Император и его легионы. Вы пришли за тем же? Уничтожить мой храм, как остальные? Глаза Откровения стали пустыми: — Да. Но ваш совет мне тоже нужен. Он подошёл к алтарю: — Знаете, сколько церквей осталось на Терре? Сколько жрецов? Урия, едва осознавая грозящую участь, пробормотал: — Несколько сотен? Тысяч? Ваш хозяин, слышал, усерден в своей миссии. — Одна. Один, — презрительно фыркнул Откровение, указав на Урию и стены вокруг. — Последний храм. Последний жрец. Урию будто ударили молотом по лбу. Неужели он и правда последний? Неужели вера стёрта с колыбели человечества так легко? Горечь и ярость сдавили грудь. — И какой совет вы хотите от меня?! — прошипел он. — Вы служите режиму, который успешнее всех гасил свет веры! Ради Распятого Йешуа, что вам от меня нужно?! Лицо Откровения исказилось: — Я хочу знать… ошибался ли я. Решил, что религия — яд. И снова и снова убеждался в этом, видя безумие и фанатизм. — Его пальцы впились в алтарь. Но затем голос стал тише: — Но теперь появились доказательства. Что человечество всё равно будет искать кого-то, кому молиться. И что эту веру… можно использовать. Как щит против тьмы. Урия повидал множество атеистов, агностиков и скептиков за свою службу. Их доводы варьировались, и нередко они пытались либо оспорить его веру, либо обрести свою. Но Откровение не походил ни на тех, ни на других. Он говорил скорее как учёный, перепроверяющий гипотезы, чем как мятущаяся душа, ищущая утешения. Жрец медленно приблизился: — Скажи, сын мой, что посеяло в тебе эти сомнения? — Вопрос прозвучал не только как долг священнослужителя, но и с искренним любопытством. Перед ним стоял высокопоставленный имперец — тот, кто должен был высмеивать саму идею религии. Но в его глазах читались колебания. И тут Урию осенило. Этот человек говорил без тени страха. Чиновник его уровня обязан был бояться даже приближаться к уцелевшему храму, не то что советоваться с жрецом. Значит, перед ним кто-то чрезвычайно могущественный. Неужели его визит — знак свыше, что пламя веры ещё не угасло? — Я видел… видение, — прошептал Откровение. Урия приподнял бровь. Подобные откровения были уделом пророков — тех самых, кого Империум усердно истреблял. — Что же ты узрел, дитя? — Будущее, — голос гостя стал хриплым. — Где Императора почитают как бога. Где всё, за что он боролся, извратилось в кошмар теократии. Триллионы фанатиков, живущих и умирающих под властью «Бессмертного Бога-Императора Человечества». Слова давались ему с мукой, но он продолжал: — Но самое ужасное… самое отвратительное в этом будущем, где надежду и разум растоптали догмой… это то, что оно работает. Человечество действительно объединилось под «Имперской Верой». Вера стала щитом от невообразимых ужасов. Она вдохновляла героев и укрепляла преданных. Откровение поник, будто под грузом невидимого бремени, и рухнул на переднюю скамью. Древнее дерево скрипнуло так, словно на него сели десять человек, а не один. Урия опустился рядом и тихо произнёс: — Я не пророк и не псайкер, но мог бы предсказать такое видение. — Он обвёл рукой храм: — Человечество искало высшую силу с самого своего рождения. Вера даёт защиту и ответы. Утешение. И если лишить её — жажда лишь усилится. — Но я дал им всё это! — взорвался Откровение. — Защиту от всех ужасов, что рыщут во тьме! Науки и искусства возвращаются, чтобы объяснить материальное и нематериальное! — В его глазах смешались ярость и тревога. Урия, смущённый странными формулировками, всмотрелся в эти глаза — и остолбенел. Перед ним сидел человек, чьё лицо не несло и сорока лет, но глаза… они принадлежали древнему. В них читались века, если не тысячелетия боли и познания. Жреца озарило. Гость, сидевший рядом, был Императором Человечества — тем самым загадочным завоевателем Терры, о возрасте и природе которого ходили легенды. Тиран и благодетель в одном лице. Урия глубоко вдохнул, собираясь с мыслями: — Даже если вы предложите замену тому, что даёт вера, и покажете все её недостатки — люди всё равно будут жаждать её. Религия стара, как само человечество. Она существовала даже в Золотую Эру, когда почти все тени были изгнаны из нашего мира. Это не зло — лишь ещё одно проявление человеческой природы, столь же подверженное искажению. Людям нужно верить во что-то высшее. Отрицать это — путь к гибели. Император (уже не скрывающийся) посмотрел на него с грустью: — Ты понял, кто я. Я видел эту мысль в твоём сознании. Не стоит притворяться, Урия. — Закрыв древние глаза, он продолжил: — Но в одном ты точно ошибаешься. Религия не так стара, как человечество. Я живу почти пятьдесят тысяч лет. И помню, как появились первые культы. — Медленно поднявшись, он подошёл к алтарю, встав перед ним как молящийся: — И идея о её неизбежности тоже ошибочна. Я стоял у её истоков. И теперь стану её могильщиком.