Чердак, на котором мы научились танцевать

Поднебесная гавань оказалась местом обитания кофейных зёрен, нескольких эластичных бинтов, расползающихся по полу и желтеющих от времени и капель тружеской росы, и Тофера с пасмурноочим счастьем. Главным правилом дома было «не разуваться». Странное требование, в не менее необычной крепости уюта детских душ: на завывающих лаковых досках, как ботинки владельца очага кофейных блёсток и домашнего тепла, ютились пёстрые пластыри, раскраски, плохие фломастеры и мальчик в кремово-шоколадных бархатных шортах и молочной футболке, словно сладкий завтрак. Он сидел у узкой кровати на полу, крутя деревянную палочку в руке. Локоть подпирал красное, хлопковое и свисающее одеяло, а перед ободранными коленками стоял маленький ксилофон — источник сладко шумящих звёзд. — Эмилий, на сегодня, пожалуй, закончим, — мягко улыбнулись изумрудные глаза, и мальчик встал, отдавая поклон, кажется, больше бровями. Сабрин ему радостно помахал. Пока Эмилия погнали на кухню за чаем, хозяин небольшой лачуги под звёздами предложил всем сесть. Пол заскрипел по голосам: с альта до сопрано. Чашки с черничным и жасминовым чаем уместились на картонной коробке, заляпанной, с разводами и картинками солнца и цветов, худо изображенные скверными фломастерами. Тофер, ютящийся на кофейном поле, сел спиной к парадной, больше похожей на похоронную, украшенной несколькими шарфами, чёрной дутой курткой и серым пальто. Эмилиан продолжал жаться к кровати, кутаясь в сползшее, красное махровое одеяло. Ксилофон спрятали под кровать. Сабрин был тих. Но даже молча, он всегда беспрерывно болтал, утомляя присутствующих искрами фитиля фантазий. Я прижимал вельветовую подушечку к животу, подогнув ноги в коленях, и старался тише всех размешивать сладость в чае. Музыка лилась из всех щелей деревянного дома: от фарфоровых чашечек, похлюпываний чая и взвизгивающей маленькой корзинки со сластями: печеньем и конфетами, когда в нее опускались чьи то, чаще, маленькие пальцы. Сабрин, Эмилиан и я оказались ровесниками. Тофер, на удивление, взрослым. Вот только от него не пахло равнодушием и порочными листьями. Совсем. Граничащий с матерой жизнью росток то и дело подливал всем чай, булькающий в маленьком, белом чайничке с потрескавшимися розами. — Вечером обещал заглянуть Саша, — мирным тоном резонировал обладатель массивных сапог, касаясь их подошвой до самой скрипучей лаковой доски. Чай закончился, пришлось бежать на кухню и кипятить сырую, тёплую воду, одновременно глядя на поедающий на полу конфеты детский сад. В тишине растворились все трое, слышно было только шуршание радужных фантиков. — Кассандера нужно доставить домой до восьми часов вечера, — первый съел молчание Сабрин, заталкивая шоколадный трюфель за щеку. Пришла и его очередь оказаться съеденным. — Родители переживают? — мягкая улыбка накрыла мой замявшийся, растерянный взгляд, но зацепив неуверенность на ресницах, Тофер тут же добавил, — Ещё чая? Жасминовые ручьи снова зажурчали. Не приятнее ксилофона, валяющегося под кроватью. На нём, как выяснилось, учился играть Эмилий — уставший сегодня, но по словам старших, живой мальчишка — красный плед с серебристыми зеркальцами стати и длинными, немного высветленными водопадами вихрей. Ему нравилось рисовать пальцами, оставляя свои отпечатки на расцветающих, посреди октября, стенах. Нравилось петь и танцевать, особенно, когда Тофер охватывал заоблачный обитель экспрессией и эспрессо. Второй этаж, высотой как пятый, но являющийся всего-то полом приюта детских ман, украшали грандиозные двери, открывающиеся по две стороны — ворота в скит душевного спокойствия не детских миров. Наверное, поэтому Тофер туда не ходил. Не потому, что не было денег. Каждый вечер, форточка чердака пускала на ночёвку леденящий ветер, пробирающий до самых костных тканей, листья и ветки. Взамен улица несла звуки умиротворения, снизу, из танцевальной вселенной. Тофер до ужаса любил танцевать. Он был хорош. Он состоял из танца. Так мне говорил Сабрин, перепрыгивая через слёзные осенние ручьи, между высеченными прямоугольными брусками, волшебными оттого, что их касалось само волшебство. Я не любил осень. И слёзы тоже не любил.