Чердак, на котором мы научились танцевать

Редко у кого кабинет математики отличался комфортом. Кислотно желтые линейки, запачканные мелом треугольники, изумрудная доска, точно тусклее глаз обладателя филигранных черт лица — хозяина чердака, прожектор. В левом углу — стопка тетрадей на столе, похлеще количеством, чем стопки алкоголя на дне рождения отчима. В правом — дверь и формулы. В конце класса — шкаф, старше самого учителя математики, что работает с её основания пропахшего книгами и стрессом учебного заведения — лет 1000, не меньше! Птицы уже отчалили на юг, а листья с деревьев превратились в подножную гниль, не оставив ни одного жильца на ветке — всех уничтожил ветер. Смотреть в окно теперь не было интересно. Ни на что. Гнусные машины изредка брызгали грязью в прохожих, прохожие — выругивали весь свой, весьма узкий, словарный запас и оттряхивали детей, ветер выл вне себя и мотал по кругу лохмотья можжевельных кустов. Пахло чернотропом и взрослыми. Взгляд уставших шоколадных глаз бездумно следил за каплей, стекающей по заляпанному детскими руками окну. Только в школе присутствовал отпечаток цветов жизни, и то дохлый, почти погибший, израненный. Учитель математике что-то болтал о функциях. Часы ме-е-едленно переваливали стрелки на следующий накладной знак. 14:32. Математика никогда не была моим любимым предметом. Не потому, что я её не понимал. Потому что её было много. Много равно некачественно, а иначе, сиди весь вечер. Вечера, особенно в компании стопок и отчима, не всегда задавались. Поэтому приходилось по-быстрому изобретать вертолёт из точек на координатных осях в школе, на переменах. Это и убивало интерес. Чиркая на полях «корень равен или больше нуля», мысли висели где-то в воздухе, над головой. Внезапный, краткий стук по стеклу, словно треснувшей колбе, что держала фантазии, заставил мгновенно вернуться взглядом к стёкшей и распластавшейся на карнизе капле. За окном стоял Сабрин. Счастливый, всё также летающий, с мятными крыльями за спиной. А рядом — кто-то невозможно знакомый, но чужой. Глаза мальчика-феи пропустили через себя выстрел шоколадным зерном, и ладонь немедля поднялась. Пальцы тотчас же сложились в картинку: «Мы тебя ждём!» 14:38. Время точно остановилось. Как в домике, где звучит ксилофоновая песня, как в лачуге изумрудноглазого папы-Тофера в смольных лаковых сапогах, как в укрытии детских душ, сбежавших от плохого обращения и смерти. Сабрин почасту наведывался встретить меня со школы. Приходил с рассказами о мире яиц в зелёную искорку, с решенной химией или с фантиками от жвачек «Love is». Я приволакивался с замученными глазами, синяками под ними и торчащими рыжеватыми прядями. — Давай мы обмакнём их в блёстки? — трепетал Сабрин, накручивая лисьи хвостики себе на указательные пальцы, и умилялся с картины. В этот раз хрупкий, укутанный в молочный шарф обаятель, пришёл с Юпитером. Нет, планета млечного пути осталась, слава Богу, на своей орбите, и даже продолжала вращаться вокруг солнца раз в 12 земных лет. Но до крайности знакомый юноша — долговязый со светлыми перьями в тёмных волосах поедатель кроваво-красных конфет — наисчастливейший стоял рядом и сверкал своими темно-карими, как кора дуба, очами. — Юпитер, — держа руки в карманах, лучезарно и приветливо представился пахнущий карамелью. Голос Юпитера переливался на две актавы ниже моего, но наряду с этим, не звучал грубо. Заскорузло, любвиабильно. Карамель с другой планеты походил на новый вид личности. В его карманах всегда были конфеты, запах которых не мог вывести никакой стиральный порошок в доме под звёздами. Смуглая кожа подчёркивала колорит густых бровей и тёмных, больших, выразительных глаз. Юпитер был сыном юмора и цепляющих историй, которые выстраивали у Тофера в квартире целую очередь в туалет. От смеха. Так рассказывал Сабрин, подпирающий ту самую, зелёную, облезлую от сырости дверь ванной спиной, со сверкающими, почти никому невидимыми, но нежнейшими, как и сам владелец, его мраморная кожа и прозрачные глаза, крылышками. — Сегодня, кстати, заглянут Саша, Фоксиан и Алем, — заявило нежнейшее, но сильное, как выяснилось в игре «царь зелепушного холмика», существо, и тут же полетел вперёд, прямо к портрету Фридриха Великого. — Опа, ты чего к человеку целоваться лезешь? Мёртвого не воскресишь. Ванная свободна, — провозгласил Юпитер, широко раскидывая руку в сторону комнаты с краником, и выудил на себе мрачный взгляд златовласки. Сабрин успел только злобно щёлкнуть зубами, в то время замочная скважина ванной комнаты тоже щёлкнула. — Эй! — обладатель молочного шарфа и фантиков в кармане не знал, на кого наброситься: на горе-юмориста южных корней, или бойкого музыканта-кслофониста, только что занявшего раритетную комнату. — Нечего лезть к Фридриху Второму. Его и так жизнь помотала, — послышался ехидный глас русоволосой драгоценности пристанища, и в раковине начала булькать вода, прерывая слышимость из-под двери. Алем писал картину три месяца. Изначально идея вилась вокруг мысли изобразить портрет хозяина лаковых смольных ботинок — их поддержку, утреннее эспрессо, тусклое умиротворение. Но по ходу плавания кисти в красках, на холсте 300×400 поселился Фридрих Великий. Тоферу так даже больше понравилось. Наверное, поэтому его и повесили рядом с туалетом. — Во сколько придут ребята? — опускаясь на певучий тёмный пол, поинтересовался Сабрин. Его еле видная радужка принялась описывать круги, подобно пчёлке, следуя за траекторией хозяина звёздного, зелёного обителя. Тофер туда-сюда расхаживал с конфетами, в которых затерялись заколки, песочным печеньем, карандашами, кимчи, салатом. — Саша придёт после работы. Алем и Фоксиан уже едут. Я уместился между Эмилием и раскраской, преренял из кофейных, долею сухих рук цветные карандаши, и принялся водить синим грифелем по трицератопсу, делая его несуразным — похожим на себя. — Саша тоже взрослый? — мои губы инициативно разомкнулись. — Хуже, — Юпитер опустился на противные, липкие доски, составляя компанию Сабрину, одноцветным подушкам и сладостям, — Он стоматолог. Дверь задрожала, и лист зелёной краски, только что висевший на той, запорхал к ногам неземной души компании. Радужный спектр глаз, в основном лесной палитры: неба, мха, травы и коры, уставился на вход. Даже трицератопс, отбивающийся от природных оттенков, остался без одной раскрашенной ноги. Кто-то стучал.