Чердак, на котором мы научились танцевать

Саша ушёл первый. Он был взрослым, у него была работа. Каждый день в бледный кабинет дантиста заваливались, словно Эмилий из своего мятежного мира, в наш, не менее сомнительный, такие же бледные люди. Мы боялись дантистов, боялись взрослых, но не боялись его — такого бдительного и тянущегося вытереть край рта Фоксиана от крема Киевского торта. Его большие глаза, нос с искусной горбинкой, аккуратно подстриженные ногти — все указывало на то, что предки Саши являлись монархами. Кропотливыми, в меру чинными и радетельными правителями спокойствия и, одновременно, тревожности. Саша был первым, кто встретил Тофера. Он — маленький кукла, стоящий на лестничной площадке с корзиной шишек в руках для поделки в школу, и двенадцати летний оборванец-Тофер, летящий по перилам со своего второго, как пятого, этажа, в старых, дырявых ботинках. Совсем не лаковых, не чёрных. Он, ходящий с залитым синей гуашью глазом ещё неделю, и Тофер, следующий за ним без каблука на старой обуви. Он, распихивающий черничные леденцы по карманам, и Тофер, ждущий его после школы на грязном, зелёном чердаке с порванной книжкой в руках. Он, не умеющий танцевать, и Тофер, жаждущий показать ему новый, безграничный мир, когда форточка окна открыта, и в студии снизу стучит по полу, по стенам, по стёклам музыка: классика или хип-хоп. Форточка открыта. Эмилиан, в поисках тишины и своих мыслей, зарылся в красный, махровый уют и отошёл к дальнему окну дома, где ни одна нота не займёт место элемента периодической таблицы. Ему нужно было выучить химию. Сабрину позвонила мама, и он потерял голову, потерял меня, потерял пару малиновых жвачек, выпавших из чёрной дутой куртки. Алем и Юпитер отправились выполнять своё обещание, данное рамёну из круглосуточного магазина. А после — домой к мальчику, похожему на шелковый звездопад, на раннее утро и кокер-спаниеля. Фоксиан ушёл с ними, но на половине пути свернул в свою закусочную — закусочную фантазии и утопии. Мир, погребённый за запахом ветхих бумаг и бородатых рассказов; обложек, которыми так не любил получать по голове Алем, и картинок, которые так любил рассматривать я. Мне предоставили бежевую футболку со скелетами кентрозавра и диплодока, тёплый душ и место на диване, рядом с Эмилием, обёртками от конфет и бумажными журавлями. В окне стрекотали бы кузнечики, будь на дворе лето. Но вместо стрекота, кузнечики выли и задували снежинки на липкий, деревянный пол, собирающий в щели прошлое. Лаковые ботинки тоже его знали. Знали прошлое. Знали Тофера куда лучше, чем те, кто приходил укрыться в его кофейных объятиях и вяло-изумрудных глазах. Изумрудник волшебного логова стоял у окна, ловя зимних кузнечиков, снежинки, ноты, воспоминания, и ютил их у себя в мозолистых ладонях. Чёрная подошва в такт Billie Eilish — «Ocean Eyes» отстукивала ритм, а бездонные зрачки липли к пустоши памяти. — Не спишь? — вопрос глупый, ведь диван находился чуть поодаль от окна. В логове была всего одна комната, одна кухня, один коридор, один туалет, одна прихожая. Тофер знал, что никоторый из оставшихся детей ещё не уснул. — Хочешь что-то спросить? — Я… — пальцы жали к груди школьную кофту, сменившуюся на бежевую гладь с останками кентрозавра и диплодока, — Да, я хотел. Коричневые глаза с малиновым вкраплением, точно молочный шоколад с ягодой, сахарно опустились вниз. Приторный вкус горечи и страдания ударил в горло, плечи и живот, перевязывая кровавой нитью все органы, в том числе и сердце. Я нарушил главное правило дома и снял обувь. Но, казалось, Тоферу было всё равно — Эмилиан бегал босиком, а Алем дважды за вечер потерял свои носки. — Мы прячем то, что боимся показать, ‐ чёлка чуть выше бровей легко поднялась от ледяного, как сердце брошенных, порыва ветра, — Ты тоже. Тофер любил танцевать. Он состоял из танца. Даже сейчас, когда музыка была не его — чужая — из студии, носок чёрного, лакового ботинка поддавался душевной воле и просьбе. В глазах простодушия взрывались бенгальские огни. Кто бы знал, как он танцует! Дети зимнего укрытия от мороза и кузнечиков часто танцевали. Открытая форточка дарила звуки сладости и восторга, а Тофер — пару уроков. Его руки были схожи с китайским, утончённым веером, а тело гнулось, точно молоденькие прутья рябины. Такой грациозный и поэтичный, словно Апулей брал прототип Афродиты с кофейного юноши, а не идеалов древне-греческой красоты. Простого, изящного, похожего на бабочку с испепелящимися крыльями и последнюю струю пересохшего водопада. И только когда музыка скрылась за занавесом аплодисментов из танцевальной студии ниже на этаж, а визуально — на три, я заметил, что пара лаковых сапог стоит у окна, и из них вылетают зимние, покрытые инеем и страданиями стрекозы. Приторный взгляд опустился на ноги самой грациозности, и из глаз посыпались малиновые косточки. У Тофера не было ступней. Два железных продолжения Ахиллова сухожилия стояли на липком, точно измазанном мёдом, деревянном полу. Мы все были здесь как пчёлы, не знающие друг о друге ничего, кроме статусов: они — взрослые, мы — дети. — Удивлён, — даже не спрашивая, тихо произнёс обладатель кофейных, яглящихся над бровями, волос, и запах эспрессо ударил в нос так сильно, будто бы Тофер ему приказал убрать с моего лица такое глупое выражение: большие, выжимающие из себя сожаление и испуг глаза, и приоткрытые обветренные губы. — Ты красиво танцуешь. — Ты красивый, — он словно не услышал моей похвалы. У него был свой мотив. Мотив «Мы прячем то, что боимся показать». И я тоже прятал. И я был красивым. И руки прижимали к животу школьную кофту.