Чердак, на котором мы научились танцевать

Зима 2006 года выдалась особо морозной. Колокольчики, разносящие по улицам преддверие Рождества, детский смех и вьюгу, забегали в расписанные красными, зелёными огнями дома, громко бренчали в сапожке гнома и уносились обратно в толпу. Снежинки ложились на нос, залетали в рот, представлялись драконами перед городскими мальчишками и покрывали ресницы маленьких мадам, играя роль волшебной туши. Люди носились с горой пакетов и обёрток, игрушками, лентами и гирляндами. Генофонд нации путали их ноги веревками от санок и протискивались между долговязыми пальто и шубами к стеклянным витринам с имбирным печеньем, полосатыми леденцами, ездящими по кругу поездами и нарядными куклами. Церковь пела Рождеством. Они — взрослые — поздравляли друг друга с наступающим праздником и фарисейски улыбались в лицо знакомых и совсем неизвестных. Он стоял в одной рубашонке, глотая солёные, обмораживающие щеки, слёзы. Они проходили мимо, делая вид, что спасли целый мир своими дорогими подарками и любовью к семье. Он жался к каменной стене, совсем не чувствуя своих ног. Голые стопы прилипали к мёрзлому, как и общество, льду. Конечности превратились в остатки веры, чаяния и угля. Лёд сжёг кожу, лёд сжёг боль. Маленькие ножки перестали краснеть ещё тогда, когда хозяин магазина шуганул крошечное воплощение цветка поодаль. Мол, не тебе, отродье, тут шататься, не мешай деньги зарабатывать. И он отошёл. Отошёл, ещё не зная, что через минуту его ноги начнут чернеть. Не зная, что они превратятся в остатки веры, чаяния и угля. Не зная, что это был его последний шаг, и в новом году он не сделает ни одного.

***

Тофер сидел на полу у дивана, пуская пальцы по искусственно завитым волнам Эмилиевых патлов. Кофейные глаза с заботой следили за стрелкой часов, словно старший укладывал спать её, а не двух, лежащих пластом, чудес на диване. Красный махровый плед сполз на пол, укрыв собой фантики от конфет, карандаши и малиновые жвачки, выпавшие из карманов Сабрина. Эмилий глядел в потолок. Эмилий кутался в одеяло, выданное нам на двоих. Эмилий тут жил. Он жил, остерегаясь падающих на кухне кастрюль и фейерверков. Он был весёлым, но передо мной почему-то не любил улыбаться. Он убегал от грёз и прошлого, прячась в самых маленьких коморках чужих сердец; под раговацами глаз и в ушах. Одеяло коснулось подбородка, и мягкая рука, точно одарённая волшебством спокойствия и персиковым кремом Юпитера, провела по спящим щекам. — Доброй ночи, — его еле заметная, еле тёплая и хрупкая улыбка, будто, коснись губ, и та никогда больше не взойдёт — разобьётся, промелькнула под лунным отсветом и убежала в щель открытого окна под покровы декабрьский ночи. Где-то там звенели колокольчики, разносящие придверие Рождества. Где-то там бегали взрослые с подарками для своих любимых детей. Где-то там лежал без сознания маленький Тофер с отмороженными ступнями и воспалением лёгких. Где-то там его искал Саша, не знающий, что через год будет учить своего друга заново ходить. Где-то там до сих пор жила вера в людей, но только не в взрослых. Они не умели любить.

***

Утренний луч солнца остро резал глаза, пока на дворе растекалось последнее изделие зимы — ледянистая дорога. Она текла между искусно выточенных брусков тринадцатого века, по которым стучали каблучки туфель и бежали белые собачонки, цепляя на пузо городскую грязь. Шторы решительно открылись зацепившейся за жёсткую ткань рукой на столько сильно, что чуть было не превратили ту в полотной сыр. Юпитер, с повязанным вокруг шеи платком, активно маршировал по скрипучим доскам, отдавая команды весенней пыли и паукам. — Подъем! — видимо, пауками были мы. Утопающему в солнце не хватало только горна. — Кассандер, Эмилиан, — вопреки тому, что обычно в пристанище счастья хозяйствовал Тофер, в вешнюю рань в спальне царствовал мама-Саша, сторящий детей по стойке смирно. Утреннее кофе запропастился где-то с Фоксианом на кухне. — 9 часов 12 минут, — жалобные взвои сопроводились чириканьем воробьёв за окном. Те точно любили вставать пораньше, замещая музыкальные произведения с яруса ниже. — И мы идём на рынок, — с энтузиазмом дополнил жалобу Эмилиана Тофер, вынырнувший с кухни с кружкой капучино и довольным Фоксианом на спине. Фоксиан по своей натуре должен был напоминать лисёнка, но походил больше на русскую борзую. Такое же худощавое телосложение, длинные ноги и впалые щеки. Если у Сабрина глаза напоминали прозрачные, небесные крылья бабочки, то мальчик-лис располагал двумя пасмурными танзанитами. Тучными, в серую рябь. Худощавые пальцы радостно обхватывали грудь кофейной грации, бесстыдно отпивая капучино у того из любимой кружки с котятами. Это он заставил Тофера провести эксперимент и заварить не привычный эспрессо, а что-то больше подходящее весенним солнечным брызгам. — Зачем нам на рынок? — Эмилиан уже сидел в носках. Этакая победа над сном и нервами Саши, усердно бьющегося за право наконец убрать кровать. Что-то прохладное, играющее с самим Гелиосом, тыкнулось в мою щеку, и тут же обогрело жарким дыханием. Глаза, все такие же бесцветные и одновременно искрящие синевой, смотрели впритык, прямо в мои. Сабрин утыкался кончиком холодного носа в мою распаренную ото сна щеку, и щекотно дышал. — Если ты не поднимешь свою попу с моей простыни, я сделаю из тебя гусеницу, — прошипел весенняя фея и вспорхнул вверх, чуть не выбивая своей головой кружку с котиками из рук хозяина беспорядочного очага. Простыня и правда была Сабрина. Как-то летом он принёс её на ночёвку, и впредь покров со звёздами остался в укрытии от грёз, в квартире танца. Не прошло и пятнадцати минут, как и звёзды, и подушки упокоили душу Саши. Все домочадцы толпились у прихожей, разбираясь, где чья обувь. Сложно было сказать, что в этом доме вообще у кого-то было что-то своё, когда ты стоял в серой кофте Тофера, с замком и капюшоном, больше себя на 3 размера, и светлых джинсах Фоксина: вчера он притащил целых два пакета своих вещей. Так сказать, на благотворительность. Перила пошатнулись, и Алем отдал старт. За ним побежали остальные, оступаясь, перепрыгивая через три ступеньки. Солнце кололо и слепило. Недовольный Саша, всю дорогу вниз восклицающий о просьбе слезть Алема с перил, вышел последний. Тофер перекрутил связку ключей на пальце. Юпитер приобнял Эмилиана. А Сабрин сплёл наши утренние, оранжевые от лучей, или вчерашнего манго, пальцы. — Идём завтракать, — отдал команду отец уюта с изумрудными очами, и восемь детей свернули на главную улицу.